— Это он был внизу. Он держал чашу. И в ту ночь, когда Иари плакал, он тоже был там.

— Ты не видела лица.

— Я видела руку.

Её голос дрожал сильнее, но стал громче.

— Ожог. Глаз. Вот здесь.

Она указала на большой палец Ипи.

Кахем поднял его руку. Ожог в форме глаза чернел на коже, маленький, старый, уродливо аккуратный.

Раэм посмотрел на Птахора.

— Ты знаешь его.

— В храме много служителей.

— Не лги мне у воды, Птахор.

Озеро тихо плеснуло у ступеней, будто услышало.

Птахор медленно склонил голову.

— Ипи служит при внутренней печати. Не более.

— При той самой, которой открывали архив?

— Возможно.

— При той, которой можно было попасть к записям Иари?

Птахор не ответил.

Раэм повернулся к Кахему.

— Взять его.

Ипи резко дёрнулся.

Поздно.

Кахем ударил его рукоятью под ребра, перехватил за шею и прижал к камню. Двое стражников бросились на помощь. Через несколько мгновений Ипи уже стоял на коленях, руки связаны за спиной, лицо серое от злости и страха.

— Не трогайте сосуд, — сказал Птахор резко.

Слишком резко.

Я прижала его крепче.

Раэм заметил.

— Почему?

— Потому что пустынный песок не должен оставаться открытым у воды.

— Ты боишься, что он покажет ещё что-то?

— Я боюсь, что он солжёт.

— Ложь обычно требует языка, — сказал Кахем. — А песок молчит.

Меру вдруг пошатнулась.

Я протянула к ней руку, но она сама удержалась за плечо Кахема.

— Там был ещё ребёнок, — сказала она.

Внутри меня всё оборвалось.

Раэм медленно повернулся к ней.

— Какой ребёнок?

Меру побледнела.

— Я не знаю.

— Говори.

Это сказал не Раэм.

Я.

Мой голос прозвучал чужим. Ниже. Жёстче. Почти как тогда, в памяти Неферет-Айи.

Меру посмотрела на меня — и, кажется, увидела не только меня.

— Однажды я видела госпожу у бассейна, — прошептала она. — В прежних покоях. Ночью. Она держала чёрный платок вот так…

Меру сложила руки, будто укачивала младенца.

У меня перед глазами снова вспыхнуло: свёрток, тепло, влажный детский затылок, шёпот «не называй его здесь».

— Я думала… — Меру сжала губы. — Я думала, это одежда. Или кошка. Или… Я не хотела знать.

— Когда? — спросил Раэм.

— До болезни Иари. Задолго. Может, за один разлив. Может, больше.

Раэм смотрел на меня.

Нет.

Не на меня.

На тело Неферет-Айи.

— У Неферет-Айи не было ребёнка.

Птахор мягко сказал:

— Конечно, не было. Царская беременность не может быть скрыта.

Тияра сказала бы: «Может, если весь дворец согласился не видеть.»

Я почти услышала её голос.

Сухой.

Безжалостный.

— Письмо, — выдохнула я.

Раэм резко посмотрел на меня.

— Какое письмо?

Я не хотела доставать его здесь. У воды. При Птахоре. При Ипи. При служителях, которые только что пытались утопить сосуд.

Но сухой круг на ступени начал темнеть по краям.

Песок держался, но озеро давило.

Времени не было.

Я одной рукой прижала сосуд к себе, другой достала из-за пазухи мокроватый, но ещё целый папирус.

— Неферет-Айя оставила его вам.

Раэм не двинулся.

— Мне?

— Не Раэму-Небхету.

Я сглотнула.

— Хаиру.

Он побледнел.

Птахор поднял голову.

Иунара? Нет, её здесь не было, но я вдруг остро пожалела об этом. Она бы поняла вес имени.

Раэм спустился ещё на одну ступень.

Теперь вода касалась края его сандалий.

Я протянула письмо.

Он взял его осторожно, будто боялся, что оно рассыплется. Развернул. Читал молча.

Я видела, как меняется его лицо.

Сначала недоверие.

Потом боль.

Потом что-то хуже боли.

Вина.

Птахор сделал шаг.

— Владыка, письмо без печати не может считаться…

— Ещё слово, — сказал Раэм, не поднимая глаз, — и я прикажу заткнуть тебе рот прямо здесь.

Птахор замолчал.

Раэм дочитал.

Его пальцы сжали край папируса.

— «Я не убивала твоего сына», — произнёс он тихо.

Слова Неферет-Айи, наконец дошедшие до того, кому предназначались.

Поздно.

Слишком поздно.

Но дошедшие.

Раэм поднял глаза на меня.

— Она знала.

— Да.

— Она пыталась сказать.

— Да.

— Я не слушал.

Я не стала его жалеть.

Не сейчас.

— Никто не слушал.

Это было почти мягче.

И почти жестче.

Меру тихо сказала:

— Госпожа не была доброй.