— Нет. Это делаете вы. Я просто мешаю.

— Ты мешаешь порядку.

— Если порядок требует топить детские имена, он заслужил мокрые ноги.

Один из служителей рванулся вперёд.

Я отступила, но другой зашёл сбоку. Меру вскрикнула, когда её схватили за плечи. Я бросилась к ней, и в этот момент сеть легла мне на руки.

Сосуд оказался прижат к груди, но ткань соскользнула.

Глина блеснула на солнце.

Птахор резко сказал:

— Осторожно. Не разбить.

— Боишься песка? — выдохнула я, пытаясь вырвать руки.

Сеть стягивали. Волокна впивались в запястья поверх старых следов от верёвок.

— Я боюсь хаоса, — сказал он. — А ты принесла его в дом фараона.

— Нет. Он был здесь до меня.

Мужчина с ожогом подошёл ближе.

Он поднял руку к сосуду.

Я вцепилась в него обеими руками.

— Только попробуй.

Он ударил меня по лицу.

Не сильно — точно. Чтобы оглушить, а не убить.

Мир вспыхнул белым.

Я упала на колени, но сосуд не выпустила.

Меру закричала:

— Не трогайте её!

Её ударили тоже.

Это было ошибкой.

Потому что я перестала бояться.

Я подняла голову. Во рту был вкус крови.

— Меру, беги.

— Нет!

— Беги к Кахему!

— Я не оставлю вас!

Мужчина с ожогом снова потянулся к сосуду.

Я резко повернулась и прижала его к себе так, что он не смог ухватить горлышко. Тогда он схватил меня за плечо и поволок к воде.

Священное озеро было рядом.

Ступени уходили вниз. Белые ткани касались воды. На поверхности плавали лепестки лотоса.

И вдруг я вспомнила первый день.

«На рассвете её имя будет предано воде.»

Вот только теперь в воду хотели предать не моё имя.

Песок.

След, который храм не слышит.

Письмо Неферет-Айи.

Её последнюю попытку быть услышанной.

— Не смей, — прошептала я.

Мужчина не услышал.

Или не захотел.

Он толкнул меня вниз.

Нога соскользнула по мокрой ступени. Я упала на колено. Вода плеснула на платье, на бедро, на локоть. Ледяная. Невозможная под таким солнцем.

Сосуд я подняла над головой.

— Держите её! — сказал Птахор.

Двое служителей схватили меня за руки.

Меру рванулась, укусила одного в запястье. Тот взвыл и оттолкнул её. Она ударилась о ступень, но снова поднялась.

— Меру!

— Я здесь!

Я не видела её, только слышала.

Сеть сдавила плечи. Сосуд дрогнул в пальцах. Вода подо мной потемнела.

Не от грязи.

От имени.

Я почувствовала, как что-то в озере тянется к свёртку. Не руками. Не силой. Зовом. Глухим, холодным, терпеливым.

Песок в сосуде тихо зашуршал.

Сам.

Птахор услышал.

Его лицо изменилось.

— В воду, — сказал он. — Сейчас.

Мужчина с ожогом ударил по моей руке.

Боль ослепила.

Сосуд выскользнул.

Я поймала его в последний миг, но печать треснула.

Одна песчинка упала.

Не в озеро.

На мокрую каменную ступень.

И вода отступила.

Я не сразу поняла.

Там, где песчинка коснулась камня, мокрый след высох мгновенно. Потом сухой круг расширился. Маленький. С ладонь. Внутри него песчинки начали проступать из ниоткуда — одна, другая, третья. Светлые, золотистые, чужие этому влажному месту.

Птахор побледнел.

— Закройте сосуд!

Слишком поздно.

Сухой круг на ступени дрогнул.

На нём проявился след.

Маленькая детская ладонь.

Пять пальцев.

Я перестала дышать.

Меру за моей спиной прошептала:

— Ребёнок…

Вода у края ступени поднялась тонкой волной. Не залила песок. Обогнула его, будто боялась.

И из озера донёсся голос.

Детский.

Еле слышный.

— Не отдавай меня воде.

Служители отпрянули.

Мужчина с ожогом выругался и снова бросился к сосуду.

Но в этот момент с верхних ступеней раздался голос Кахема:

— Отойти от неё.

Никто не отодвинулся.

Тогда звякнул меч.

Кахем стоял у белых завес. Мокрый от пота, с перевязанным виском, с лицом человека, который уже решил, кого будет резать первым.

Рядом с ним был Раэм.

И за эти дни я впервые увидела на лице фараона не холод.

Ярость.

Тихую.

Страшную.

Он смотрел не на меня.

На руки служителей, удерживающих меня в воде.

— Кто приказал тронуть её? — спросил он.

Птахор склонил голову.

— Владыка, мы остановили осквернение. Она несла пустынную скверну к священной воде.

Раэм спустился на одну ступень.

Потом ещё на одну.