Она взглянула на меня так, будто я снова сказала что-то невозможное.

Дальше было темнее.

Воздух стал холоднее. Плеск воды остался позади. Впереди пахло уже не мылом, а гнилью. Узкая лестница вела вниз, к маленькой двери без ручки. Меру остановилась перед ней.

— Здесь.

— Здесь тебя держали?

Она кивнула.

— После того как забрали. Я думала, меня утопят. Но они ждали.

— Чего?

— Пока я назову, что сказала вам.

— Кто они?

Меру закрыла глаза.

— Один был в храмовой ткани. Другой… я не видела. Он стоял за светом. У него был тихий голос.

Мужская рука. Ожог в форме глаза. Чаша.

Я коснулась её плеча.

— Больше не надо. Покажи тайник.

Меру открыла дверь.

Комната за ней была маленькая, низкая, с одной лампой в нише. На полу — следы воды. У стены — пустые корзины, сломанная скамья, несколько старых каменных плит. На одной лежал обрывок синей нити.

Я подняла его.

Меру отвернулась.

— Здесь?

— Да.

— Неферет-Айя знала это место?

— Все госпожи знают прачечный двор. Никто не знает, что под ним.

— А она знала?

Меру тихо сказала:

— Она знала всё, что могло пригодиться, если её однажды захотят убить.

Я посмотрела на неё.

— Ты говоришь так, будто уважала её.

Меру сжала пальцы.

— Я боялась её.

— Это не ответ.

— Иногда во дворце это почти одно и то же.

Она подошла к дальней стене, опустилась на колени и начала водить пальцами по нижнему ряду камней. Один камень был темнее других. Неприметный. Неровный. Если не знать — не найдёшь.

— Я видела, как она однажды выходила отсюда, — прошептала Меру. — Ночью. Вся в мокром платье. Я спряталась. Она сказала в темноту: «Девочка, если хочешь жить, забудь, что у тебя есть глаза». Я забыла.

— До теперь.

— До теперь.

Камень поддался не сразу. Мы тянули его вдвоём. Ногти скребли по влажной щели, ладони скользили. Наконец он вышел с глухим хрустом.

За ним была полость.

Маленькая.

Внутри лежал свёрток.

Чёрная ткань, такая же грубая, как платок с пустынным знаком. Перевязана красной нитью. Никакого золота. Никаких печатей. Никакой дворцовой красоты.

Я достала его осторожно.

Пальцы вдруг стали холодными.

— Открывайте, — прошептала Меру.

— Ты боишься?

— Да.

— Я тоже.

Развязать нить оказалось труднее, чем я думала. Она затянулась намертво, пропиталась сыростью. Пришлось использовать тонкий нож, который Меру вытащила из складки пояса.

Внутри был маленький сосуд.

Глиняный. Запечатанный не воском — песком, смешанным с чем-то тёмным. На боку выцарапан тот же знак: ладья с закрытым глазом.

Рядом лежал кусок детской ткани.

Я не сразу поняла, что это.

Маленький край пелёнки. Очень старой. Белый лён пожелтел, по краю шла тонкая красная вышивка. На ткани было пятно — не кровь, нет. Сухое молоко? Масло? Время?

Меру увидела пелёнку и прикрыла рот рукой.

— Ребёнок, — прошептала она.

У меня в груди стало тесно.

Тайный ребёнок Неферет-Айи?

Или Менхот?

Или кто-то ещё, кого дворец стёр так же легко, как строку на папирусе?

Под тканью лежало письмо.

Сложенное вчетверо. Без печати. Только имя на внешней стороне.

Не Раэм-Небхет.

Не Сын Солнца.

Хаир.

Личное имя.

То, которым его назвала Тияра.

Я провела пальцем по знакам, и тело Неферет-Айи отозвалось болью.

Не страхом.

Болью.

— Это ему, — сказала я.

Меру испуганно отступила.

— Нельзя читать письмо фараону.

— Оно недоставленное.

— Тем более.

Она была права.

И всё же я уже разворачивала папирус.

Письмо было написано быстро. Не красивой рукой придворной женщины, а рукой человека, у которого не осталось времени на красоту.

Я читала медленно. Часть знаков понимала сама. Часть — будто вспоминала.

'Хаир.

Если это письмо дошло до тебя, значит, я не смогла сказать сама.

Иари умер не от яда.

Ты не поверишь мне, потому что проще ненавидеть моё лицо, чем посмотреть под пол своего дома. Я не прошу милости. Не для себя.

Сену будет следующим.

Они ищут второго сына, потому что Менхот был вторым. Его имя не умерло. Его утопили и оставили голодным. Кто-то дал ему путь через Иари.

Я видела чашу. Синюю ленту. Мужскую руку с ожогом глаза. Я слышала формулу.

Не доверяй тем, кто первым предложит очистить доказательства.

Не доверяй тем, кто скажет, что страна важнее ребёнка. Это правда, но именно такой правдой удобно убивать.