— Вы серьёзно? Меня охраняют ваши враги, ваши люди, стража Кахема, слуги Дома Лотоса — половина дворца может войти сюда под печатью!

— А табличка под твоим ложем.

— Потому что её туда положили.

— Кто?

Я замолчала.

Меру под полом.

Мужская рука из памяти.

Синяя лента.

Тенера.

Птахор.

Сехем-Ра.

Хенут?

Тияра?

Слишком много ответов. Ни одного доказанного.

Птахор чуть наклонил голову.

— Видишь? Правда иногда проста.

— Нет, — сказала я. — Простая у вас только ложь.

Иунара подняла руку.

— Довольно.

Она повернулась к Кахему.

— Младшую жену нужно изолировать от царевича до решения фараона.

— Нет, — сказала я сразу.

Кахем не посмотрел на меня.

— Верховная жрица…

— Если табличка активна, её присутствие рядом с Сену опасно.

— Сену может перестать дышать.

— Он может умереть и от её близости.

Фраза ударила хуже пощёчины.

Потому что теперь это говорила не Хенут, не Птахор, не испуганная служанка.

Иунара.

Женщина, которая уже начала сомневаться.

— Вы видели, что перо не подтвердило яд, — сказала я. — Вы сами сказали, что чужую вину можно привязать к имени.

— И я вижу табличку, на которой твоё имя стоит рядом с повреждением имени Сену.

— Потому что кто-то снова привязывает вину ко мне!

— Возможно.

— Тогда почему вы говорите так, будто уже решили?

Иунара посмотрела на меня тяжело.

— Потому что если я ошибусь в твою пользу, ребёнок может умереть.

Я не нашла ответа.

Вот в чём была ловушка.

Не только в табличке.

В страхе.

Каждый, кто хотел поверить мне, теперь должен был рискнуть Сену. А никто не имел права рисковать ребёнком.

За дверью послышались быстрые шаги.

Раэм вошёл без объявления.

Он посмотрел на нас, на табличку в руках Иунары, на моё лицо.

И сразу понял.

— Что нашли?

Иунара протянула табличку.

Раэм прочитал.

Медленно.

Я смотрела не на табличку — на него.

На то, как его лицо становится неподвижным. Как боль уходит глубже. Как фараон снова надевает золото изнутри, даже если на нём простая одежда.

— Это не моё, — сказала я.

Он не ответил.

— Раэм.

Птахор резко поднял глаза.

Иунара тоже.

Я назвала его по имени при всех.

Но было поздно думать о правилах.

— Посмотрите на меня. Это не моё.

Раэм поднял взгляд.

— Кто знал о твоих покоях?

— Все.

— Кто мог подойти к ложу?

— Любой с печатью. Любой, кого стража привыкла не видеть. Служанки. Храмовые. Люди Дома Лотоса.

— Твои люди из Айет-Ша? — спросил Птахор.

Я резко повернулась.

— Что?

Он указал на табличку.

— Здесь использована не только храмовая формула. Есть пустынный знак. Грубый. Старый. Такой могла знать Неферет-Айя. Или её род.

Сердце ударило.

Амулет Небет-Ша.

Платок.

Песок.

Память.

Они били не только по Арине.

По Неферет-Айе.

Снова.

— Вы сами это сделали, — прошептала я.

Птахор улыбнулся почти ласково.

— Обвинения должны иметь форму, младшая жена.

— Тогда вот форма: вы боитесь, что я нашла способ разорвать связь.

— Ты нашла? — спросил Раэм.

Вопрос прозвучал резко.

Слишком резко.

Я замерла.

Если скажу про амулет — они найдут. Если скажу про Меру — она умрёт. Если промолчу — выгляжу виновной.

Вот она.

Настоящая клетка.

Не стены. Не стража.

Выбор, где любой ответ становится ножом.

— Я нашла след, — сказала я осторожно.

— Какой?

— Память Неферет-Айи.

Птахор тихо рассмеялся.

— Как удобно. Мёртвая жена теперь говорит через обвинённую.

— Вы отлично знаете, что мёртвые имена здесь говорят громче живых.

Он перестал улыбаться.

Раэм смотрел на меня.

— Ты скрываешь что-то.

— Да.

Тишина стала острой.

Кахем медленно повернул голову ко мне.

Я сжала руки.

— Я скрываю не потому, что хочу убить Сену. А потому что каждый, кто помогает мне, исчезает. Хати. Меру. Сеш-Ири. Архив горит. Записи пропадают. Если я сейчас скажу всё при всех, следующий человек умрёт до заката.

— Меру мертва, — сказал Птахор.

Я посмотрела на него.

Слишком быстро.

Ошибка.

Раэм заметил.

Кахем заметил.

Птахор — тоже.

В его глазах мелькнуло торжество.

— Или нет? — спросил он мягко.