Он сказал последнее так, будто признавал поражение.
— Хорошо.
— Не говори так удивлённо.
Я подняла глаза.
— Вы впервые не пытаетесь наполнить комнату курильницами.
— Ты впервые не говоришь так, будто все, кто родился до тебя, лечили детей камнями.
Я устало выдохнула.
— Справедливо.
Он посмотрел на Сену.
— Дым помогал другим.
— Может быть.
— При лихорадках, при дурном сне, при детских страхах. Иногда ребёнок успокаивался от запаха знакомого ритуала.
— Верю.
Хепу нахмурился, будто моё согласие сбило его сильнее спора.
— Но Сену не успокаивался, — сказала я. — Он задыхался.
— Да.
Одно короткое слово.
И в нём было больше признания, чем в длинной исповеди.
Мы снова замолчали.
Снаружи начало светлеть. Рассвет просачивался в комнату бледным золотом, но радости в этом свете не было. Он только показывал, как сильно осунулся мальчик, как глубоко залегли тени под его глазами, как неестественно спокойно лежит маленькая рука на покрывале.
— У Иари было так же? — спросила я.
Хепу не сразу ответил.
Пестик остановился в его пальцах.
— В конце — да.
Сат-Исет резко повернулась.
— Ты говорил, это царская лихорадка.
— Я думал, что это царская лихорадка.
— Ты говорил, что он поправится.
Хепу закрыл глаза.
Лицо его стало старым.
— Да.
Кормилица шагнула к нему, будто хотела ударить. Или закричать. Но остановилась у ложа Сену. Не смогла отойти от ребёнка.
— Он просил воды, — сказала она глухо. — Иари просил воды, а ты сказал не давать много, потому что так велит отвар.
Хепу сжал пестик.
— Я помню.
— Он говорил, что ему холодно. Мы укутывали его, а лоб горел.
— Я помню.
— Он говорил про мальчика под полом, а мы велели ему молиться.
— Я помню!
Голос сорвался.
Комната замерла.
Хепу-Сехмет тяжело дышал. Его пальцы побелели на каменной чаше. Впервые я увидела в нём не упрямого храмового врача. Человека, который каждый день приходил к постели умершего ребёнка и всё ещё слышал, как тот просит воды.
Он тихо добавил:
— Я помню всё.
Сат-Исет закрыла лицо руками.
Я не сказала: «Вы виноваты.»
Не смогла.
Не потому, что он был невиновен. Нет. Его ошибки были здесь, рядом с нами, в каждом сбитом вдохе Сену. Но я слишком хорошо знала, что такое — ошибиться не от злобы, а от слепоты. Когда сделал всё, чему тебя учили. Всё, что считалось правильным. И всё равно ребёнок умер.
Между нами повисло тяжёлое молчание.
Потом я сказала:
— Сейчас у нас есть преимущество.
Хепу поднял на меня глаза.
— Какое?
— Сену жив.
Сат-Исет всхлипнула.
Я заставила себя продолжить ровно:
— Значит, мы не будем спорить, чья вера лучше. Вы знаете травы этого мира, ритуалы, защитные знаки, поведение Ка. Я знаю тело, дыхание, жар, судороги. Мы соединяем всё, что работает. Всё, что не ухудшает. Остальное — за дверь.
Хепу смотрел на меня долго.
— И молитвы?
— Если они не забивают комнату дымом и не мешают ему дышать — пусть будут.
— Ты разрешаешь молитвы?
— Я разрешаю всё, что помогает взрослым не паниковать над больным ребёнком.
Он неожиданно хмыкнул.
Сухо. Устало.
Но почти по-человечески.
— Ты невыносима.
— Мне часто намекают.
— Я говорю прямо.
— Тогда спасибо за ясность.
Сену шевельнулся.
Мы оба сразу наклонились к нему.
Глаза мальчика приоткрылись. Мутные, тёмные, огромные на осунувшемся лице. Он смотрел сначала на потолок, потом на Сат-Исет, потом на меня.
— Арина…
Сат-Исет вздрогнула от моего имени, но промолчала.
Я взяла его руку.
— Я здесь.
— Не отдавай меня.
— Не отдам.
— Мальчику… под полом.
Голос был почти беззвучный. Слова цеплялись одно за другое, как мокрая ткань за камень.
— Он говорит… что я должен лечь в его колыбель. Там темно. Там вода. Иари там плачет.
Я почувствовала, как Хепу рядом застыл.
— Сену, слушай меня. Ты в своей постели. В Доме Наследников. Рядом Сат-Исет. Хепу. Я. Кахем у двери. Твой отец вернётся.
— Он не успеет.
— Успеет.
— Иари тоже ждал.
Сат-Исет зажала рот ладонью.
Я наклонилась ближе.
— Иари оставил нам лодочку. Мы нашли её. Он помогает тебе.
Сену моргнул.
— Он не злится?
— Нет.
— Я взял его синюю кисть. Один раз. Без спроса.
Господи.
Такая маленькая детская вина. На фоне всего этого ужаса — кисть, взятая без спроса.
— Думаю, он простил.