— А убивать детей этим порядком можно?

Кахем тихо выдохнул.

Птахор посмотрел на меня уже без улыбки.

— Осторожнее, младшая жена.

— Я осторожна. Просто недостаточно молчалива.

Раэм поднял руку, останавливая нас обоих.

— Доску сохранить.

Птахор замер.

— Владыка, чёрный знак нельзя держать рядом с царской кровью.

— Тогда он будет под стражей.

— Под стражей людей? — в голосе жреца впервые появилась настоящая резкость. — Есть вещи, которые человеческая стража не удержит.

Раэм подошёл к доске и посмотрел на чёрный глаз.

— Судя по моему сыну, храмовая тоже не удержала.

Это был удар.

Тихий.

Точный.

Птахор побледнел не сразу. Сначала замерли его глаза. Потом исчезла мягкость рта.

— Ты сомневаешься в храме Раэна?

Раэм поднял на него взгляд.

— Я сомневаюсь во всех.

Если бы потолок рухнул, шуму было бы меньше.

Жрецы застыли. Писцы опустили головы. Слуги у стен будто стали ниже ростом. Даже Кахем посмотрел на фараона так, словно впервые услышал от него не приказ, а признание войны.

Птахор склонился.

Медленно.

Слишком медленно.

— Тогда Маат потребует ответа от всех нас.

— Пусть начнёт с архива, который сгорел в тот миг, когда мы нашли повреждённую запись.

Жрец поднял голову.

— Огонь не всегда приходит от руки человека.

— Зато двери обычно открывает человек, — сказал Кахем.

Птахор перевёл взгляд на него.

— Начальник стражи стал смел.

— Нет. Просто устал от совпадений.

Я посмотрела на Кахема. Он стоял, тяжело дыша, с кровью у виска и ожогом на руке, но не отступал.

Впервые я ясно увидела: он уже выбрал сторону.

Не мою.

Не Раэма.

Фактов.

И в этом дворце это было почти безумием.

Меху тихо закашлялся. Я снова опустилась рядом с ним.

— Тебе нужно лечь.

— Нельзя.

— Можно. Ты едва дышишь.

— Если я лягу, кто запишет?

— Что?

Он поднял на меня красные от дыма глаза.

— Всё. Доску. Знак. Слова Птахора. Приказ фараона. Если это не записать сейчас, завтра скажут, что ничего не было.

Я замолчала.

Он был прав.

— Дайте ему дощечку, — сказала я.

Один из писцов не двинулся. Второй посмотрел на Раэма.

Фараон кивнул.

Меху взял дощечку. Рука дрожала, пальцы были в ожогах, но он начал писать. Быстро. Жадно. Как будто каждая строка удерживала мир от очередного исчезновения.

Птахор смотрел на него.

Мне не понравился этот взгляд.

— Меху нельзя оставлять одного, — сказала я Кахему тихо.

— Уже понял.

— И доску тоже.

— Тоже.

— И копию.

— Ты всегда перечисляешь очевидное?

— В моём мире очевидное чаще всего забывают первым.

Он почти усмехнулся.

Почти.

Раэм тем временем подошёл к обугленной доске. Не тронул знак. Только смотрел.

— Где хранители Чёрного Ока прятали такие следы? — спросил он.

Меху перестал писать.

— Владыка…

— Отвечай.

Писец посмотрел на Птахора и сразу отвёл взгляд.

— Там, где никто не ищет имена.

— Конкретнее.

— В вещах детей. В погребальных дарах. В обратной стороне амулетов. В дощечках обучения. Иногда… под полом.

У меня перехватило дыхание.

Сену: «Иари говорил, что его зовут под пол.»

Иари: «Там, где вода. Там лодка.»

Под полом.

Кахем тоже понял. Его лицо стало жёстким.

— Под каким полом?

Меху покачал головой.

— Не знаю. Это выражение. Может быть тайник. Может быть нижний архив. Может быть гробничная ниша. Может быть…

Он замолчал.

— Что?

— Может быть Зал Первых Колыбелей.

Птахор резко шагнул вперёд.

— Довольно.

Раэм повернулся к нему.

— Почему довольно?

— Потому что Зал Первых Колыбелей священен. Туда не входят без трёх ночей очищения. Там хранятся первые ложа царских детей, их защитные амулеты, обрезанные пряди, первые именные ленты. Нарушить покой зала — значит нарушить связь царской крови с Раэном.

— Там есть вещи Иари? — спросила я.

Птахор посмотрел на меня так, будто я плюнула на алтарь.

— Тебе туда нельзя даже мысленно.

— Значит, там надо искать.

Раэм молчал.

Птахор понял опасность раньше всех.

— Владыка, если обвинённая войдёт туда, это будет осквернение.

— А если там след того, кто убивает Сену? — спросил Раэм.

— Там нет убийц. Там дети, которых благословили боги.

— И один из этих детей мёртв, — сказал Раэм.

Птахор замолчал.