— Владыка, — голос Птахора стал мягче, а от этого опаснее, — там хранятся первые вещи царской крови. Первые ложа, первые именные ленты, первые пряди. Даже Великая жена входит туда только после очищения.

— Тогда очистите её.

Птахор замолчал.

Иунара шагнула вперёд.

— Ритуальное очищение занимает три ночи.

— У Сену нет трёх ночей, — сказала я.

Иунара посмотрела на меня.

Не с ненавистью.

С холодным вниманием.

— Тогда у входа. Вода, соль, молчание. И босиком.

— Босиком так босиком.

— И ты не коснёшься ни одной реликвии без моего разрешения.

— Если реликвия начнёт душить ребёнка, я обещаний не даю.

Птахор резко повернул голову.

Раэм произнёс:

— Достаточно.

На этом разговор закончился.

Меня заставили снять сандалии. Камень под ногами был холодным. Жрица принесла чашу с водой, в которой плавали белые лепестки. Иунара сама посыпала в неё соль.

— Руки.

Я протянула ладони.

Вода оказалась ледяной. Соль попала на ранки от верёвок, и я едва не зашипела.

Иунара заметила.

— Боль очищает.

— В моём опыте боль чаще просто болит.

Она не ответила.

Только дольше обычного смотрела на мои руки, будто пыталась понять, что я за существо: виновная, лгунья, одержимая или человек, которому действительно не всё равно.

Дверь в Зал первых колыбелей была низкой.

Не царской. Не величественной. Почти детской.

На ней не было золота. Только тёмное дерево, старое, гладкое от времени, и маленькие вырезанные знаки: птицы, волны, ладьи, глаза, ладони.

Кахем проверил печать.

— Целая.

— Значит, уже знаем, что это ничего не значит, — сказала я.

Он бросил на меня короткий взгляд.

— Именно.

Птахор услышал, но промолчал.

Дверь открыли.

Первое, что я почувствовала, — запах.

Сухой лён. Старое дерево. Молоко, которого давно не было. Травы. Соль. Пыль. И что-то едва уловимое, от чего тело Неферет-Айи вдруг напряглось.

Лотос?

Нет.

Детская кожа.

Память тела ударила так резко, что я остановилась на пороге. Перед глазами на миг вспыхнуло: тёмная ткань, свёрток на руках, тихий плач, женский шёпот: «Не называй его здесь».

Я моргнула.

Зал снова стал настоящим.

Он был длинным и низким, с каменным потолком, расписанным звёздами. Вдоль стен стояли маленькие колыбели. Деревянные, каменные, тростниковые, покрытые тонкими тканями. Над каждой висела дощечка с именем, амулеты, маленькие ленты, иногда прядь волос в прозрачном сосуде.

Комната мёртвых и живых детей.

От этого стало хуже, чем в архиве.

Архив горел бумагой.

Здесь горела бы память матерей.

Раэм вошёл после меня.

И сразу изменился.

Не лицом. Он всё ещё держался прямо. Но я увидела, как его взгляд нашёл две колыбели в конце правого ряда.

Иари.

Сену.

Даже не читая знаков, я поняла.

У колыбели Иари висела синяя лента. Выцветшая, почти серая. Под ней — крошечный сосуд с тёмной прядью. На деревянном бортике был вырезан солнечный знак и маленькая ладья.

Раэм подошёл к ней медленно.

Никто не говорил.

Даже Птахор.

Фараон коснулся края колыбели двумя пальцами.

— Он спал здесь одну ночь, — сказал он вдруг.

Голос был ровный, но слишком тихий.

Сат-Исет рассказывала, что Иари любил лодки. А здесь, на первом его ложе, уже была ладья.

— Почему одну? — спросила я.

Раэм не сразу ответил.

— Хенут сказала, что ему не нравится тишина. Он плакал. Его вернули в Дом Наследников.

Обычная деталь.

Ребёнок плакал.

Мать забрала его из священного зала.

Почему от этого становилось больно?

Потому что теперь всё обычное в жизни Иари казалось последним следом.

— Искать надо не здесь, — сказал Птахор.

Я повернулась.

— Откуда вы знаете?

— Потому что реликвии Иари запечатаны чисто.

— Как комната?

Он улыбнулся.

— Ты упряма.

— Профессиональная привычка.

Иунара подняла руку.

— Сначала осмотрим по порядку. Без спора.

Это прозвучало почти как защита. Не меня — порядка. Но сейчас мне хватило и этого.

Мы двигались вдоль ряда.

Иунара называла имя. Птахор добавлял ритуальные формулы. Кахем проверял пол, стены, расстояние между колыбелями. Я смотрела на детали: пыль, следы пальцев, цвет лент, странные пятна, запах, то, что не совпадало.

Большинство колыбелей были старыми. Некоторые принадлежали детям, которые стали фараонами. Некоторые — тем, кто умер младенцем. У одних имена были выведены золотом, у других почти стерлись. Но стерлись временем.

Не ножом.

Не намеренно.

Потом мы дошли до дальнего угла.

Там стояла колыбель без имени.