Она была накрыта серой тканью, простой и пыльной. Не на виду, но и не спрятана. Так прячут вещи, которые нельзя выбросить, но неприятно помнить.

Я остановилась.

— Чья она?

Птахор ответил сразу:

— Ритуальная пустая колыбель. Для детей, не родившихся в царский дом.

— То есть для кого?

— Для тех, кого боги забрали до первого вдоха.

Иунара нахмурилась.

— Странно.

Птахор посмотрел на неё.

— Что именно?

Она подошла ближе.

— Для нерождённых используют белую ткань. Не серую.

Впервые Птахор не нашёл ответа сразу.

Я присела.

— Можно?

Иунара кивнула, но сказала:

— Не трогай дерево.

Я осторожно подняла край ткани двумя пальцами.

Под ней оказалась колыбель из тёмного дерева. Не детская простота — хорошая работа. На бортиках были вырезаны волны. Ладья. Маленький солнечный диск.

И место для имени.

Пустое.

Не просто пустое.

Выскобленное.

Кахем опустился рядом.

— Нож.

— Да, — сказала я.

Следы были старые, но глубокие. Кто-то соскребал имя не аккуратно, а зло. До самого дерева. В одном месте бортик треснул.

Раэм подошёл ближе.

— Почему эта колыбель без записи?

Птахор медленно произнёс:

— Иногда вещи остаются после ошибок прошлого. Не всё достойно имени.

— Ребёнок не бывает ошибкой, — сказала я.

Жрец посмотрел на меня.

— Даже если его рождение грозит стране?

— Особенно тогда.

Пальцы Раэма на тёмном камне Менхота сжались.

Я наклонилась ниже.

Под колыбелью на полу лежала обычная тень.

Но край её был слишком тёмным.

Я взяла лампу у Кахема и подвинула.

Тень должна была уйти.

Она не ушла.

— Вот, — сказала я тихо.

Кахем сразу понял.

— Назад.

— Нет. Поднимите колыбель.

Птахор резко шагнул вперёд.

— Нельзя.

Раэм повернулся к нему.

— Почему?

— Она пустая. Её нельзя поднимать.

— Пустое легче поднять.

— Владыка…

— Поднять.

Кахем позвал двух стражников. Они вошли осторожно, как люди, которых заставили трогать спящего зверя. Взялись за края колыбели.

— Раз, — сказал Кахем. — Два.

Колыбель подняли.

Тень осталась.

Сат… нет, Сат-Исет здесь не было. Я машинально ждала её всхлипа и только потом вспомнила, что она у Сену.

В зале никто не дышал.

На полу под колыбелью была каменная плита. В центре — круглый след, тёмный, будто туда долго капала вода. А внутри круга — вырезанный знак.

Не глаз.

Имя.

Или то, что от него осталось.

Я опустилась на колени так резко, что камень ударил по коже.

— Свет ближе.

Кахем поднёс лампу.

Знаки были мелкие. Часть стёрта. Часть залита чем-то чёрным, похожим на старую смолу. Но тело Неферет-Айи снова отозвалось болью в висках.

Мен.

Хо.

Третий знак был выскоблен почти полностью.

Но я уже знала.

— Менхот, — сказала я.

Птахор резко выдохнул:

— Не произноси.

Раэм смотрел на плиту.

— Значит, он был в царском доме.

— Нет, — сказал Птахор.

Слишком быстро.

Иунара повернулась к нему.

— След имени есть.

— След скверны.

— След имени, — повторила она холодно.

Верховная жрица Маат впервые встала не рядом с храмом Раэна, а напротив него.

Птахор понял это.

Его лицо стало мягче.

— Иунара-Маати, будь осторожна. Не всякая правда служит Маат.

— Ложь не служит ей никогда.

Я подняла голову.

Вот.

Трещина прошла ещё и там.

Между храмами.

Кахем тем временем осматривал плиту.

— Она двигается.

— Что? — спросила я.

Он провёл пальцем по краю круга.

— Здесь щель. Тонкая. Плиту поднимали.

Раэм сказал:

— Открыть.

Птахор почти крикнул:

— Нет!

Эхо ударилось о низкий потолок.

Все замерли.

Вот теперь он испугался по-настоящему.

Не доски.

Не чёрного глаза.

Этого места.

Раэм медленно повернулся к нему.

— Что под плитой?

Птахор молчал.

— Что под плитой, Птахор?

— Владыка, если ты откроешь то, что было закрыто до твоего рождения, ты примешь на себя не только знание, но и его цену.

— У меня умирает сын.

— У тебя есть страна.

Раэм шагнул ближе к нему.

— Не смей говорить мне, что страна требует ещё одного мёртвого ребёнка.

Тишина стала такой плотной, что лампа в руке Кахема затрещала слишком громко.

Птахор опустил глаза.