Через пять минут двор превратился в поле битвы. Кузьмич гонялся за гусем-вожаком, размахивая ножницами. Гусь шипел, как пробитый паровой котел, и пытался ущипнуть отца за самое дорогое — за бутыль с водой, висящую на поясе.
— Стой, ирод! — орал Кузьмич. — Это для науки! Для красоты!
Перья летели во все стороны. Я смотрела на это с философским спокойствием. Красота требует жертв, и сегодня жертвой был гусь.
В мастерской кипела инженерная мысль. То, что мы делали, больше напоминало проектирование подвесного моста, чем пошив белья.
В этом мире корсеты работали по принципу пресса: они сплющивали грудь, выдавливая ее вверх валиком. Это было надежно, но не сексуально. Я же хотела революции. Я хотела, чтобы грудь была не монолитом, а двумя самостоятельными, гордыми вершинами.
— Смотри, Жак, — я чертила углем на столе. — Вот здесь мы вставляем китовый ус. Но не прямо, а полукругом.
Жак смотрел на чертеж с ужасом.
— Барышня, это же… это же больно! Ус жесткий. Он вопьется в ребра!
— Не вопьется, если мы включим голову.
Я достала обрезки бархата.
— Мы обшиваем ус бархатом. Мягким, нежным ворсом внутрь.
Жак потрогал бархат. Его глаза увлажнились.
— Внутрь? — прошептал он с благоговением. — Такую красоту — внутрь? Но ведь этого никто не увидит!
— Это почувствует кожа, Жак, — наставительно произнесла я. — Женщина должна чувствовать себя королевой, даже если ее никто не видит. Особенно если ее никто не видит. Комфорт стоит дороже золота.
Мы провозились до вечера. Жак исколол все пальцы, сломал две рыбьи кости, но к закату прототип был готов.
Модель «Императрица». Алый атлас, черное кружево, шнуровка спереди.
— Дуняша! — позвала я. — Твой выход!
Сестра выползла из-за печки, где пряталась от наших экспериментов. Увидев конструкцию в моих руках, она побледнела.
— Варя, это что… хомут?
— Это свобода, Дуня. Надевай.
Я затянула шнуровку на ее груди.
Эффект превзошел все ожидания. Бюст Дуняши, и без того внушительный, поднялся, разделился и сдвинулся к центру, образуя ложбинку такой глубины, что в ней можно было спрятать контрабанду, пару любовных писем и небольшого котенка.
Дуняша посмотрела в зеркало. Её глаза стали круглыми, как блюдца.
— Варя… — прошептала она, прикрывая рот ладонью. — Они же… они же сейчас выпрыгнут! Они говорят «здравствуйте»!
— В этом и смысл, дорогая, — я поправила лямку. — Они говорят: «Привет, мы здесь, мы роскошны, и мы рады тебя видеть». Это агрессивный маркетинг. Мужчина не сможет смотреть тебе в глаза. Он будет гипнотизирован.
— А низ? — спросил Жак, краснея и отводя взгляд от декольте Дуняши.
С низом возникла проблема. Жак категорически, наотрез отказался шить стринги.
— Это веревочка для повешения совести! — заявил он, скрестив руки на груди. — Я не буду это шить. Меня мама в церкви крестила!
Пришлось идти на компромисс. Менталитет нужно ломать постепенно, иначе он сломает нас.
Я нарисовала эскиз.
— Хорошо, Жак. Не стринги. «Бразилиана».
— Что?
— Открытые ягодицы, но ткань есть. И кружевные шортики. С секретом.
Я нарисовала разрез в стратегическом месте.
Жак покраснел так, что стал сливаться с алым атласом.
— Доступ без снятия? — просипел он.
— Именно. Назовем модель «Врата Рая». Шей, Жак. И не думай о маме. Думай о проценте с продаж.
Товара мы нашили немного — три комплекта. Красный «Вдова на охоте», черный «Грешная монахиня» и белый «Невинность» (хотя невинностью там и не пахло). Теперь нужно было место для продажи.
Дом отпадал. Тут пахло щами и ходил Кузьмич.
— Подвал, — решила я.
Мы спустились в подземелье, где раньше хранилась репа и мышиные надежды.
Кузьмич, ворча, вынес гнилые овощи. Я заставила его вымыть пол кипятком с лавандой, чтобы перебить запах сырости.
Стены мы затянули остатками тканей — пэчворк от безысходности, но при свечах выглядело стильно.
Жак расставил свечи. Много свечей. Полумрак скрывал плесень на стенах и создавал атмосферу тайны.
Но нужны были манекены.
Кузьмич, проявив чудеса инженерной мысли, скрутил из соломы и палок три женские фигуры. В темноте, одетые в кружевное белье, они выглядели жутковато — как идолы культа плодородия. Но выбора не было.