Всхлипнув, я прижала его голову к своей груди и, чувствуя, как его пальцы судорожно впились в мои плечи, горько разрыдалась. Здесь, среди чёрного камня и пара, я оплакивала его безграничную, тяжёлую тоску. Потому что он, такой сильный и величественный в глазах своего народа, не мог позволить себе даже одной слезинки.

Несколько дней пролетели как в лихорадочном, но удивительно светлом сне. Жизнь в Блэкстоуне обрела новый ритм — пульсирующий, живой, наполненный скрытыми улыбками и весёлыми голосами. Казалось, что прошлое действительно осталось позади, а впереди меня ждало лишь безмерное счастье.

Днём я с головой уходила в заботы о замке. С раннего утра торопливо бежала по каменным плитам коридоров, устланным длинными ткаными дорожками. Энергично сновала по этажам, проверяя запасы в кладовых, где пахло сушёным тимьяном и холодным камнем, отдавала приказы и проверяла, как прислуга справилась с работой. А в конце дня обязательно спорила с экономкой.

— Миледи, мы всегда закупали воск у вдовы Марты! — ворчала Фрэнсис, поправляя накрахмаленный белый чепец. — Ещё ваш батюшка хвалил её свечи!

Я лишь туже затягивала тесёмки своего рабочего платья и твёрдо качала головой, листая страницы тяжёлой учётной книги в кожаном переплёте.

— Теперь будем брать у пасечников с восточного склона, Фрэнсис. Их свечи не коптят и пахнут диким мёдом, а не прогорклым старым салом.

Но что бы я ни делала, где бы ни была, стоило обернуться — и я неизбежно замечала Дарранта, который виртуозно делал вид, что занят своими делами. Он мог сидеть в библиотеке за резным дубовым столом, заваленным пожелтевшими свитками и тяжёлыми томами в окованных металлом переплётах, пока я обсуждала покупки с экономкой. Или стоял у окна в длинной галерее, где на стенах висели потемневшие портреты моих предков в жёстких воротниках, якобы сосредоточенно всматриваясь в туманный горизонт, когда я отчитывала прислугу.

Я кожей чувствовала его присутствие!

Стоило поднять голову, как я встречала его жаркий взгляд, и в эти секунды прохладный воздух становился густым и обжигающим, как пар над котлом. Мы безмолвно общались: короткий наклон головы, едва заметная улыбка или поднятая бровь заменяли тысячи слов. За окном с резким криком проносились стрижи, а в замке гулко хлопали дубовые двери, но для меня существовал лишь наш бесшумный диалог.

Но настоящая жизнь начиналась ночью.

Когда тяжёлый засов на двери спальни с лязгом вставал на место, а в камине оставались лишь вишнёвые угли, мир сужался до размеров нашей широкой кровати под балдахином. В руках Люциана я окончательно забывала о той скованной, запуганной девушке, которой была в браке с Себастьяном.

Даррант был терпелив и внимателен. Его пальцы, мозолистые от меча и всегда горячие, медленно изучали моё тело, находя новые точки, от прикосновения к которым по позвоночнику пробегали колючие искры. От Люциана пахло разогретым воском и пряным мускусом — чистый, мужской запах, который я вдыхала, зарываясь лицом в его белоснежные волосы.

Даррант заставлял меня смотреть на наше отражение в большом серебряном зеркале, когда его губы касались моей обнажённой кожи. Он мягко проводил шершавой ладонью по моему телу, будто стирая остатки ложного стыда и навязанного чувства вины. Практически приказывал мне признать собственную красоту и право на желания.

— Смотри, Огонёк, — страстно шептал он, обжигая дыханием ухо. — Ты не сосуд для чужой воли. Ты — само пламя. Не стыдись его.

С каждой ночью мои движения становились смелее. Я училась не только принимать, но и брать, подчиняя Повелителя своей воле, запуская пальцы в его белоснежные волосы и чувствуя, как его драконья суть отзывается на мои прикосновения низким, вибрирующим рыком.

И каждый раз, когда страсть захлёстывала нас, будто штормовая волна, я ощущала приятную вибрацию где-то в глубине груди. Это было похоже на треск льда ранней весной. Что-то могучее, древнее и доселе спящее, сбрасывало навязанные обществом и прошлым кандалы.

Ощущение было таким явным, что я невольно хваталась за простыни, чувствуя, как эти старые невидимые оковы начинают трескаться и осыпаться мелкой крошкой.

Магия ли это была или истинная сущность полукровки, я не знала, но с каждым разом это «нечто» рвалось наружу всё сильнее, грозя однажды полностью изменить мой мир.

Но рай, сотканный из сладких поцелуев и шёлковых простыней, закончился внезапно. Утром, когда золотистые лучи только коснулись тяжёлых гобеленов на стенах, в дверь постучали — тихо и осторожно.

Раздался смущённый голосок Эллы:

— Госпожа… Повелителю доставили послание. Там такая печать… Ух!

Сердце предательски дрогнуло, ощутив приближающуюся беду. Даррант, казалось, тоже это ощутил. Рывком поднявшись, он быстро оделся, а я успела лишь накинуть пеньюар.

— Входи, — велела я служанке.