Пошатываясь от избытка чувств, я побрела к выходу. Поверхность встретила меня ослепительным солнцем и оглушительным рёвом.

— Графиня! — Хорст заорал так, что, казалось, гора снова содрогнётся. — Леди Амелия! Слава хозяйке!

Шахтёры, грязные, усталые, но с сияющими глазами, приветствовали меня радостными криками. Завалы у входа в забой были почти разобраны. Камни, которые казались незыблемыми, теперь аккуратными стопками лежали вдоль дороги. Люди работали не щадя сил, и результаты их труда были налицо.

Я окинула взглядом толпу и наткнулась на Себастьяна. О, боги, как он изменился! Мой бывший муж, этот эстет и любитель балов, похудел так, что рубашка висела на нём, как на пугале. Лицо осунулось, под глазами залегли глубокие тени. Он таскал камни наравне со всеми, и этот труд явно не шёл ему на пользу. Себастьян посмотрел на меня, и в его глазах вспыхнула такая ненависть, что я невольно сделала шаг назад и прижала ладонь к животу. В этом взгляде было всё: и ярость от унижения, и зависть к моей магии, и бессильная злоба. Он ненавидел меня за то, что я выжила. За то, что я победила.

В этот момент к толпе шахтёров подкатила телега, гружённая продуктами. Фрэнсис, наша экономка, рьяно следила за тем, чтобы люди были сыты. Увидев меня, она всплеснула руками и с радостью бросилась навстречу.

— Госпожа! Амелия! Родненькая! Живая! — Она разрыдалась, обнимая меня за талию. — Вы внезапно исчезли… Мы так переживали!

Успокоившись, она рассказала, что в замке всё хорошо. Фрэнсис лично следит за порядком, чтобы Себастьян и его тётка исправно выполняли свою работу, и чтобы Хорст не слишком усердствовал в наказаниях. У меня отлегло от сердца. Замок стоял. Люди были в безопасности.

Я решила вернуться в замок вместе с Фрэнсис. Телега неторопливо катилась по дороге, и я наслаждалась видом родных гор, чувствуя, как внутри пульсирует новая жизнь. Всё было почти идеально. Не хватало только ласковой улыбки Люциана.

Мы подъехали к воротам замка, и я спешилась. Фрэнсис пошла вперёд, чтобы открыть калитку, я же задержалась на мгновение, поправляя золотую чешую платья.

И вдруг… боль. Резкая, обжигающая боль в спине, от которой перехватило дыхание. Я закричала, падая на колени. Мир вокруг поплыл.

— Сдохни, тварь! — раздался визгливый, полный ненависти голос.

Я обернулась, с трудом превозмогая муку. Надо мной возвышалась Венделин. Но боги, как она выглядела! Оборванная, грязная, в лохмотьях, которые когда-то были дорогим платьем. Лицо осунулось, глаза горели безумным огнём. Должно быть, её ограбили по дороге… Судя по всему, не только ограбили.

— Это всё ты! — Венделин снова замахнулась кинжалом, её рука дрожала от ярости. — Из-за тебя меня унизили! Из-за тебя я потеряла всё! Ты заслуживаешь смерти!

Кровь хлынула из раны, окрашивая золотую чешую платья в багровый цвет. Я чувствовала, как силы покидают меня. Жизнь, которая только что казалась такой прекрасной, медленно угасала. Венделин, моя безумная сводная сестра, вернулась, чтобы обвинить меня во всех своих несчастьях и нанести последний удар.

Я упала на землю, глядя на небо Блэкстоуна. Мой дракон… он далеко. Моя новая жизнь… она умирала вместе со мной. А в ушах всё ещё звенел визгливый голос Венделин. Это был конец. Моя история завершалась здесь, из-за ошибки моего отца, который так и не признал её… А может, и не было никакого предательства, и мы с Венделин просто похожи внешне?

Тьма, накрывшая меня у ворот Блэкстоуна, не была чёрной. Она была мягкой, обволакивающей, как тёплый бархат. А потом она начала распадаться на тысячи искр, пока не превратилась в ослепительное сияние.

Я открыла глаза и, приподнявшись, изумлённо замерла. Где я оказалась? Это место не было похоже ни на Блэкстоун, ни на суровый Фарендор. Здесь всё было соткано из света: стены, пол, сам воздух переливался оттенками золота, лазури и нежного перламутра. Здесь не было ветра, но я чувствовала дыхание вечности, пахнущее луговыми травами и тем самым миндальным печеньем, которое когда-то пекли на нашей кухне.

— Амелия… — тихий, до боли знакомый голос заставил моё сердце пропустить удар.

Я обернулась. Прямо передо мной стояли они.

Папа выглядел так, будто с его плеч сняли груз целого мира: он улыбался мне той самой открытой улыбкой, которую я помнила из раннего детства. А мама… она была прекрасна в своём сияющем платье, её глаза лучились любовью, хотя она то и дело вытирала непрошеные слёзы краем прозрачного платка.

— Мама! Папа! — вскочив, я бросилась к ним, не чувствуя под собой ног.