— Знаю. Теперь ты принадлежишь только себе. Ну, и немного — нашей сделке, — я услышала смешок. Не видела лица повелителя в этот момент, но уловила в этой усмешке собственническую нотку. — Скажи, Огонёк, ты ведь помнишь ту игру в академии? Тот прыжок?

Сердце пропустило удар. Я вспомнила пыль на плацу, азарт и то, как адепт смотрел на меня после моего падения — не с жалостью, как другие, а с восхищением.

— Я… я плохо помню тот день, — солгала я, чувствуя, как предательски дрожат колени.

— Ложь, — выдохнул он, и его губы мягко коснулись мочки моего уха. — Ты помнишь всё. Так же, как помнишь наш поцелуй наверху. Твое тело отзывается на мои прикосновения, Амелия. Как этот камень на тепло.

Он медленно развернул меня к себе. В золотистом полумраке его лицо казалось отлитым из бронзы, а глаза горели расплавленным янтарем. Даррант медленно взял мою руку и прижал к своей груди. Ладонью я почувствовала сумасшедший, мощный ритм его сердца.

— Слышишь? Это не магия. Это ты.

Я хотела что-то ответить, съязвить, защититься привычной холодностью, но грот вокруг нас вдруг вспыхнул ослепительно-ярким золотом, будто отвечая на наши чувства. В этот миг я поняла: повелитель знает. Знает, кто я. И, кажется, он не собирается меня отпускать даже после того, как сделка будет завершена.

— Нам пора возвращаться, — выдохнула я, пытаясь отстраниться, пока не совершила новую глупость. — Себастьян и сестра скоро начнут что-то подозревать, если мы задержимся в шахтах слишком долго.

— Пусть подозревают, — Даррант хищно улыбнулся, обнажая заострённые клыки. — Мне не терпится увидеть лицо твоего мужа, когда он поймет, что его «скромная жена» за его спиной сговорилась с драконом.

Он отпустил меня. Но прежде чем я успела отступить, вдруг щелкнул меня по носу, возвращая в реальность.

— Идем, графиня. Твой капкан для изменников сам себя не расставит. Но помни: приз за гонку я получил еще не полностью.

Дорога назад показалась короче, но пространство между мной и Даррантом будто вибрировало, как туго натянутая стальная струна.

Когда подкованные копыта коней звонко зацокали по щербатому камню двора, я уже успела нацепить привычную маску покорной графини. Лицо застыло, скрывая внутреннюю бурю, хотя губы всё ещё покалывало и пощипывало от воспоминаний о событиях в гроте.

Даррант помог мне спуститься с лошади. Его ладони — широкие и твёрдые — задержались на моей талии на долю секунды дольше, чем позволяли приличия. Тонкая ткань платья не спасала от жара его пальцев. Когда оказалась на земле, я кожей почувствовала чей-то колючий, неприятный взгляд и обернулась.

У высоких дубовых дверей, изъеденных временем, нас уже поджидали. Себастьян, скрестив руки на груди, застыл на крыльце. Его дорогой камзол цвета спелой сливы выглядел безупречно, отливая глянцем, но лицо некрасиво перекосилось в гримасе фальшивой заботы. Глаза мужа оставались холодными, как лёд.

За его плечом, прислонившись к резному косяку, стояла Венделин. Она судорожно вертела в тонких пальцах кружевной платок, комкая его в комок, и периодически прикладывала к векам. Но сквозь густые ресницы её глаза жадно и цепко ощупывали мощную фигуру повелителя, задерживаясь на развороте его плеч.

— Амелия, душа моя, ты заставила нас понервничать, — голос мужа прозвучал сухо и резко, будто под ногами хрустнула сухая ветка. — Прогулка в шахты… не слишком ли это утомительно для твоего хрупкого здоровья? Ты такая бледная.

— Напротив, Себастьян, — я сделала безупречный, плавный реверанс и, выпрямившись, посмотрела ему прямо в глаза. Раньше я бы сразу опустила голову, разглядывая носки своих туфель и лепетала извинения, но не в этот раз. — Сырой воздух в копях удивительно бодрит. К тому же, повелитель проявил живой интерес к нашему… то есть, к моему наследству.

Я намеренно выделила слово «моему», ударив им, словно хлыстом. У Себастьяна едва заметно дёрнулся желвак на щеке, а уголок рта пополз вниз.

Подарив мужу невинную ничего не значащую улыбку, я поспешила заняться делом. Шахтёры передали своим родным свёртки — ответные послания и небольшие фигурки, вырезанные из тёмного камня. Я чувствовала их шершавую поверхность и запах каменной крошки, когда помогала экономке разбирать корзины.

За суетой незаметно подкрался вечер. Поздний ужин прошёл в тяжёлом, липком молчании. Слышался только мерный стук серебряных вилок о фарфор и прерывистое дыхание Венделин. Казалось, дом насквозь пропитался запахами пыльных портьер, оплывшего воска и жареного жира из кухни. Но теперь я отчётливо ощущала в этом букете привкус гнили измены и обмана.