Это стало последней каплей. Маска прекрасной леди окончательно сползла, обнажая мелкую, испуганную душу. Венделин некрасиво всхлипнула и, позабыв о всяком достоинстве, бросилась к моим ногам. Её пальцы вцепились в тяжёлую шерсть моего синего платья.

— Амелия! Сестрёнка! — запричитала она, заглядывая мне в лицо снизу вверх. — Ты не можешь так поступить со мной! Ты же обещала! Помнишь, ты клялась, что всегда будешь заботиться обо мне, что оставишь меня при себе, что бы ни случилось!

Она рыдала захлёбываясь, и эти слёзы были единственным искренним, что в ней осталось — искренним страхом за собственную шкуру.

— Ты ведь добрая, ты всегда была доброй… — лепетала она. — Не выгоняй меня на улицу, я умру там! Я буду твоей служанкой, буду полы мыть, только не выгоняй меня!

Венделин вдруг осеклась. Её рыдания прекратились так же внезапно, как и начались. Она отпрянула от моих ног, вытирая лицо тыльной стороной ладони, и в её глазах, только что полных ужаса, блеснула бешеная, ядовитая злоба.

— Да ты мне ноги целовать должна! — вдруг заявила сестра, выпрямляясь и глядя на меня исподлобья, несмотря на своё растерзанное состояние.

В кабинете повисла такая тишина, что было слышно, как гудит пламя в камине. Даже Себастьян перестал вжиматься в кресло, будто желал стать невидимым, и ошарашенно уставился на неё.

— Что ты сказала? — тихо переспросила я.

— Что слышала! — Венделин истерично хохотнула, откидывая мокрую прядь волос с лица. — Ты хоть понимаешь, что я для тебя делала?

Она медленно поднялась с колен, вытирая лицо и поправляя платье с каким-то пугающим достоинством. В глазах сестры вспыхнул фанатичный, почти безумный блеск. Она обвела рукой комнату, указывая на Себастьяна.

— Он смотрел на тебя как на святую. Ты была для него чистым, небесным существом, совершенством, которое он боялся даже коснуться своими дурными мыслями. Этот идиот боготворил твою чистоту! И он бы опорочил тебя своими желаниями, если бы не я.

Я оцепенела от такой наглости, но сестра только сделала шаг вперёд, распаляясь.

— Я спала с ним, чтобы он продолжал видеть в тебе идеал! Забирала на себя всю его грязь, всю ту «работу», от которой твоя нежная душа просто бы содрогнулась. Пачкалась вместо тебя, чтобы ты могла и дальше сидеть в своём саду в белом платье и верить в сказку! За это ты должна меня благодарить, а не выставлять вон!

Себастьян в кресле побледнел ещё сильнее, а Даррант у окна издал низкий, угрожающий звук, но Венделин было уже не остановить.

— Если бы ты не побежала к этому своему Повелителю, — она метнула ядовитый взгляд на Дарранта, — твой образ невинной девушки никогда бы не разрушился. Всё это — твоя вина! Тебе просто нужно было позволить мне снова сделать за тебя эту «грязную работу» в свою первую брачную ночь. Сердце Себастьяна не было бы разбито твоим предательством, и всё осталось бы как прежде. Ты сама разрушила храм своей непорочности, Амелия. Ты сама всё испортила!

Я смотрела на неё и чувствовала, как к горлу подступает тошнота. Её логика была настолько чудовищной, что на мгновение я лишилась дара речи. Венделин искренне верила, что её разврат был щитом для моей чести.

— Ты… — я запнулась, пытаясь подобрать слова. — Ты действительно веришь, что предательство — это форма заботы? Ты украла у меня жизнь, Венделин, и называешь это спасением?

Она сделала шаг ко мне, её голос сорвался на визг:

— Ты всегда была такой правильной, такой скучной… Ты же сама его толкала в мои объятия своей пресностью! Да, я спасла тебя, так что имей совесть — поблагодари меня и оставь в покое! Ты обязана мне!

Она говорила, а внутри у меня разливался холодный, кристально чистый покой. Если бы я была той прежней Амелией, то, возможно, растерялась бы. Начала искать оправдания для неё и сомневаться в себе… Но я всё помнила! Вкус пепла во рту из той, другой реальности. И как Венделин — та, что сейчас распинается о «защите моей чистоты» — упивалась моим унижением. Я видела её лицо, когда она смеялась надо мной незадолго до моей гибели. В глазах сестры не было сочувствия, там было торжество хищника, отобравшего добычу. Моего мужа, моё влияние и мою жизнь.

— Твоя жертвенность тронула бы меня до слёз, Венделин, — тихо произнесла я, делая шаг к ней. — Если бы я не знала, с каким энтузиазмом ты кормила ревность Себастьяна, чтобы он упрекал меня в «грязи», продолжая при этом делить постель с любовницей. Согласись я на твоё предложение, то попалась бы в худшую ловушку. Ты бы умоляла меня никому не говорить о вашей близости с Повелителем, а сама болтала об этом каждому, кто соглашался слушать.

Венделин запнулась. Её глаза округлились, в них промелькнула тень замешательства — она не понимала, откуда во мне эта уверенность. Почему я знала то, что она собиралась сделать.