Я сгреб ткань футболки на ее животе и одним резким, грубым рывком потянул вверх, стягивая ее через голову и отшвыривая в сторону.

Лунный свет упал на ее обнаженное тело. На эти белые, уродливые шрамы, пересекающие ее ребра и живот — следы того ада, который она пережила. Два изувеченных куска мяса, нашедших друг друга.

Я опустил взгляд ниже. Она тяжело дышала, ее грудь ходила ходуном, а бедра уже инстинктивно раздвигались, приглашая, требуя. Она была мокрой. Готовой. Четыре месяца воздержания и этот дикий, адреналиновый выброс сделали свое дело — ей не нужна была долгая прелюдия.

— Ноги шире, — хрипло бросил, избавляясь от собственных домашних штанов.

Она послушалась мгновенно, без капли стеснения обхватывая меня коленями за талию.

Я перехватил ее за бедра, вдавливая пальцы в бледную кожу так жестко, что к утру там наверняка расцветут синяки. Она даже не поморщилась.

Подался вперед и вошел в нее. Сразу. На всю длину. Одним слитным, безжалостным толчком.

Лера выгнулась дугой, запрокинув голову, и впилась ногтями в простыню. Из ее горла вырвался рваный, хриплый стон — не от боли, а от сумасшедшего переизбытка чувств. Ее мышцы сомкнулись вокруг меня плотным, обжигающе горячим кольцом, пульсируя, втягивая еще глубже.

Блядь.

Как же охуенно.

Замер на секунду, просто чтобы не кончить прямо сейчас, как сопливый пацан. Четыре месяца. Четыре гребаных месяца я держал свои инстинкты на строгом ошейнике, и сейчас этот ошейник с треском лопнул.

Я потянул таз на себя и ударил снова. И еще раз. Задавая ритм — грубый, животный, на грани.

В тишине спальни раздавались только влажные, звонкие шлепки плоти о плоть и наше тяжелое, сбивчивое дыхание.

«Господи, какая же она…»

Рваные мысли бились в черепе в такт толчкам. Она не ломалась под моей тяжестью. Не просила быть нежнее. Не пыталась играть в хрупкую девочку. Она отвечала. Отбивала каждый мой удар, вскидывая таз навстречу, словно бросая мне вызов.

Каждое ее движение было пропитано такой же сумасшедшей, отчаянной жаждой, что сжигала сейчас меня. Кожа терлась о кожу. Мой пот смешивался с ее.

Скользнул ладонями по ее бокам, нащупывая эти грубые, выпуклые рубцы на ребрах, и сжал их. Я хотел стереть, выжечь из ее клеточной памяти любое прикосновение тех ублюдков, которые ломали ее. Я хотел, чтобы отныне ее тело помнило только меня. Мою тяжесть. Мою силу. Мою абсолютную, болезненную одержимость ею.

Она впилась ногтями в мои плечи, как раз там, где кожа была стянута свежими шрамами. Острая вспышка физической боли смешалась с диким, первобытным удовольствием, закоротив мои нервные окончания.

— Еще, — выдохнула она мне в шею, обжигая горячим дыханием. Голос сорвался, превратившись в хриплый, утробный стон. — Руслан... не останавливайся.

Ее ногти царапнули мою спину.

Я вплел пальцы в ее растрепавшиеся волосы, жестко фиксируя ее голову на подушке, и заставил посмотреть мне в глаза.

В лунном свете ее зрачки были расширены до предела, радужки почти не было видно. В них не было ни грамма того спасительного цинизма, которым она отгораживалась от мира. Там была только голая, пульсирующая правда. Она отдавала мне свой контроль. Сама. Добровольно.

Я ударил глубже, меняя угол, задевая ту самую точку, от которой ее тело мгновенно напряглось, как натянутая тетива.

Лера захлебнулась воздухом. Ее голова запрокинулась, открывая беззащитную линию шеи.

Я прижался губами к этой пульсирующей венке, втягивая, кусая нежную кожу, оставляя на ней багровые метки — клеймо. Мое. Только мое. Никто в этом гребаном мире больше не посмеет даже посмотреть в ее сторону.

Звук наших сбившихся дыханий и влажных ударов плоти заполнял спальню. Я чувствовал, как ее внутренние мышцы начинают судорожно сжиматься, обхватывая меня горячими, пульсирующими кольцами. Она была на грани.

— Рус… — ее голос сорвался на пронзительный вскрик.

Она выгнулась дугой, отрывая лопатки от матраса. Ее тело забилось в мощном, сокрушительном оргазме. Я чувствовал каждую волну ее разрядки, каждое судорожное сокращение, которое выжимало из меня остатки разума.

Смотреть, как эта железобетонная, сломанная женщина рассыпается на осколки от удовольствия в моих руках, было величайшим удовольствием.

Ее оргазм стал для меня тем самым детонатором.

Я сделал последний, максимально глубокий толчок, вжимая ее в матрас, и моя собственная система взорвалась.

Разрядка была слепящей. Она выжгла все мысли, все тактические схемы, весь тот мрак, который я носил в себе годами. Я изливался в нее с таким чувством, словно отдавал ей саму свою жизнь, свою душу — если она у меня вообще осталась.

Несколько долгих секунд в комнате не было ничего, кроме пульсации крови в ушах и нашего загнанного дыхания.