Десять утра. Твою мать. Я проспал почти двенадцать часов. Для меня это было сродни коме.

Я быстро принял ледяной душ, смывая остатки медикаментозного тумана, натянул чистые черные джинсы и черную футболку, закрывающую шрамы на плече.

Спускаясь по широкой деревянной лестнице на первый этаж, я ожидал услышать что угодно. Тихие доклады Шурупа по рации. Может быть, возмущенные требования докторессы отвезти ее домой к несуществующему коту.

Но я услышал смех.

Не просто смех — громогласный, раскатистый, искренний ржач взрослых мужиков, который эхом разносился по всему первому этажу.

Я замер на нижней ступеньке.

Мои люди не смеялись так на службе. Никогда. Они были вышколенными псами войны, а не завсегдатаями пивнушки.

Я бесшумно шагнул в коридор и завернул за угол, в сторону огромной кухни-гостиной.

И застыл на месте.

Картина, представшая моим глазам, нарушала все мыслимые законы субординации и здравого смысла.

Пятеро моих лучших бойцов — включая Шурупа и Малыша — стояли полукругом возле кухонного острова. Кто-то опирался на мраморную столешницу, кто-то сидел на барном стуле. А в самом центре этой композиции, прямо на столешнице, болтая босыми ногами в воздухе и обхватив двумя руками огромную кружку с кофе, сидела Валерия.

На ней был серый объемный худи, который я вчера приказал купить Малышу, и кашемировые штаны. Волосы собраны в небрежный пучок на затылке. И она, с абсолютно серьезным, почти академическим выражением лица, вещала:

— …и вот представьте картину. Три часа ночи. Привозят нам в приемный покой мужика. Огромный такой, килограммов сто двадцать чистой мышечной массы и татуировок. Орет так, что стекла дрожат. А рядом семенит его жена, маленькая такая, щупленькая, и бледная как смерть. Мы его на каталку — а он руками за пах держится и воет, как раненый мамонт.

Мои бойцы слушали ее, затаив дыхание. Малыш даже рот приоткрыл.

— Ну, мы его в смотровую, — продолжала Валерия, делая театральную паузу и отхлебывая кофе. — Штаны снимаем, а там… мама дорогая. Там болт… ну, достоинство мужское, распухло так, что стало размером с хороший такой баклажан. И главное — синее всё, аж фиолетовое. Я дежурного уролога зову, тот смотрит и выдает: «Слушай, мужик, ты куда его совал-то, что у тебя некроз тканей начался?».

Шуруп нервно сглотнул, непроизвольно скрестив ноги.

— А мужик этот, сквозь слезы, признается, — голос Валерии стал вкрадчивым, как у сказочницы. — Говорит, жена вычитала в интернете новый способ… ммм… пролонгации удовольствия. Нужно было на корень надеть стальное кольцо. Ну, они и надели. Подшипник какой-то в гараже нашли. А снять — не смогли! Три часа пытались, с мылом, с маслом, с пассатижами. В итоге кровь застоялась, отек пошел.

Парни ахнули хором.

— И что делать? — трагическим шепотом спросил один из снайперов. — Резать?

— Вот уролог тоже говорит: «Всё, ампутация, иначе гангрена». Вы бы видели лицо этого амбала! Он жену готов был голыми руками задушить прямо на кушетке. А я стою, смотрю на этот подшипник, и понимаю, что хирургической пилой мы там всё распанахаем. И тут меня осеняет! — Валерия победно вскинула палец вверх. — Я звоню в МЧС!

— МЧС?! — хором переспросили мои люди.

— Да! Приезжает бригада спасателей. Серьезные ребята, в касках, с болгарками. Заходят в смотровую, видят эту картину маслом. Ржали они так, что чуть кислородные баллоны не пороняли. В итоге, взяли они маленькую ювелирную фрезу, подложили под кольцо шпатель металлический, чтобы баклажан не зацепить, и пилили минут сорок. Искры летят во все стороны, мужик орет матом, жена в обмороке валяется, МЧС-ники ржут… Но распилили! Спасли мужику гордость! Он потом нам в ординаторскую два ящика коньяка привез.

На секунду в кухне повисла тишина. А потом грянул взрыв.

Мои бойцы ржали так, что сгибались пополам.

А Валерия сидела на моем столе, довольно улыбалась и отпивала кофе.

Я стоял в тени коридора, чувствуя, как у меня начинает дергаться левый глаз.

Блядь. Какого хрена здесь происходит?

Я привел в дом пленницу. Заложницу, чья единственная задача — сидеть в комнате брата и проверять капельницы. Женщину, которую я вчера едва не пристрелил за ее дерзость.

И что я вижу? Меньше чем за сутки эта ненормальная умудрилась не только выжить, но и разложить мою личную гвардию на атомы одной-единственной байкой про х@й и подшипник.

Она сидит на моей кухне, пьет мой кофе и командует парадом так естественно, словно это она наняла нас всех в охрану.

Мой мозг, привыкший к абсолютному контролю и армейской дисциплине, заскрипел шестеренками.

Это было возмутительно.

Это было неправильно.

Это подрывало мой авторитет.

Я должен был зайти туда. Должен был рявкнуть так, чтобы стекла в панорамных окнах задрожали. Наказать парней за потерю бдительности, а докторессу загнать обратно в комнату к брату.

Но я…