Я бьюсь, извиваюсь ужом, пытаясь скинуть с себя тяжелое, потное тело. Чужие колени больно вдавливают мои бедра в пол, трещит разрываемая ткань.

— Тихо, сука, кому сказал! — рычит голос прямо в ухо, обдавая зловонным дыханием.

Я мотаю головой, впиваюсь зубами в чью-то грязную ладонь, зажимающую мне рот. До хруста, до солоноватого вкуса крови на языке. Мне прилетает наотмашь по лицу. В ушах звенит.

— Папа! Мамочка, пожалуйста! Помогите! — кричу срываясь на хрип, колотя кулаками по чужой спине. Воздуха не хватает. Меня прижимают к полу, лишая последней надежды. Господи, только не это, пожалуйста, только не это…

Я резко, рывком сажусь на постели, судорожно хватая ртом воздух.

Темнота.

Тишина.

Только мое собственное прерывистое дыхание гуляет по комнате.

Я сижу на огромной кровати, вцепившись пальцами в дорогое шелковое одеяло. Вся спина мокрая от холодного пота, по щекам катятся ледяные слезы, а в груди…

Я привычным, отработанным до автоматизма движением прикладываю два пальца к сонной артерии на шее.

Тук. Тук. Тук.

Пульс ровный.

Семьдесят ударов в минуту.

Никакой тахикардии.

Сердце работает как швейцарские часы.

Ну а как, спрашивается, может быть иначе?

Я тяжело выдыхаю, вытираю мокрое лицо тыльной стороной ладони и откидываю одеяло.

Босые ноги касаются теплого паркета.

Комната, в которую меня определил Сапёр, была шикарной.

Я успела оценить ее еще тогда, когда меня только завели сюда несколько часов назад. В этой части дома ремонт уже был закончен: минимализм, глубокие серые тона, скрытая подсветка и огромное панорамное окно (которое, как и обещал хозяин, было наглухо заблокировано умной системой умного дома).

Тогда, едва переступив порог, я первым делом стянула с себя свитер, и залезла под горячий душ в прилегающей ванной. Терла кожу мочалкой до красноты, смывая с себя остатки этого безумного марафона.

Выйдя из ванны, я обнаружила на кровати стопку чистых вещей.

Видимо, Сапёр отправил кого-то из своих амбалов на шоппинг: мягкие, уютные кашемировые джоггеры и объемный худи сели на меня идеально.

Надев их, я рухнула на кровать и отключилась, не успев даже коснуться головой подушки.

И вот теперь я стояла в ванной комнате, опираясь руками о прохладную мраморную раковину, и смотрела на свое отражение в зеркале.

Бледная кожа, растрепанные волосы, залегли тени под глазами. Но взгляд — абсолютно спокойный. Мертвенно-спокойный.

Вот вам еще один интересный факт обо мне.

Я не чувствую страха.

Никогда.

И нет, я не супергерой из комиксов и не социопат с атрофированной эмпатией.

Просто в моей жизни было столько первосортного, отборного дерьма, что мой мозг в какой-то момент просто… устал бояться.

С медицинской точки зрения это легко объяснимо.

За страх в нашей голове отвечает амигдала — миндалевидное тело. Когда происходит что-то пугающее, она бьет в набат, гипофиз вырабатывает адреналин и кортизол, сердце колотится, хочется бежать или драться.

Но если пугать организм слишком сильно, слишком часто и слишком долго, включается защитное торможение. Рецепторы просто посылают нервную систему к черту и говорят: «Знаешь что? Если мы будем так стрессовать каждый раз, мы сдохнем от инфаркта. Так что мы уходим в отпуск».

То ли моя психика окончательно покалечилась еще тогда, в прошлом, то ли в мозгу сгорел какой-то важный предохранитель, но вывод один: страха больше нет.

Даже когда в меня тычут пистолетом, даже когда на меня падает труп, даже когда дьявол со шрамом на лице обещает привязать меня к кровати.

Мой пульс остается ровным.

Отголоски прошлого приходят только во сне.

Там моя амигдала отрывается за все дневные часы спокойствия. Но стоит мне открыть глаза — тумблер щелкает, и я снова непробиваемая Валерия Викторовна.

Очень, знаете ли, полезная мутация для подпольного хирурга.

Я сполоснула лицо холодной водой, протерла полотенцем и посмотрела на электронные часы, встроенные в зеркало.

Пять утра. Самое время для дозы кофеина.

Я бесшумно вышла из своей спальни в слабо освещенный коридор и первым делом завернула в соседнюю комнату. Денис спал.

Монитор, который парни Сапёра умудрились откуда-то притащить, тихо пищал, выдавая стабильные показатели.

Температуры нет, капельница капает.

Жить будет, никуда не денется.

Убедившись, что мой пациент в норме, пошлепала по теплому полу в сторону кухни. Ее я приметила еще с вечера: огромный остров, черные глянцевые фасады и просто космическая, сверкающая хромом кофемашина.

На кухне горел приглушенный свет.

За барной стойкой, обложившись какими-то чержами (судя по всему, планами строительства дома) и потягивая энергетик, сидел Шуруп.

Услышав мои шаги, он вскинул голову, машинально потянувшись к кобуре под мышкой, но, увидев меня, расслабился.