А я уже знала, что не хочу слышать ответ.
— Вы видели такое у Иари? — спросила я.
Сат-Исет закрыла лицо руками.
Хепу медленно кивнул.
— На погребальном льне. Бледный знак. Я думал, это след соли. Или ошибка бальзамировщика.
— И не сказали?
Он посмотрел на меня так, будто этот вопрос был ножом.
— Я не понял.
Я сжала зубы.
Не сейчас.
Не обвинять сейчас.
— Что значит знак?
Хепу провёл пальцем рядом, не касаясь кожи.
— Это не полное имя. След привязки. Как крючок на верёвке.
— Верёвке к чему?
Он ответил не сразу.
— К чужому Рен.
Раэм поднял голову.
— К Менхоту.
Имя прозвучало в комнате тихо.
И всё равно лампа у ложа дрогнула.
Сену застонал.
Я сразу накрыла его запястье тканью.
— Не произносите рядом с ним.
Раэм посмотрел на меня.
— Ты произносила.
— Я ошибалась.
Он принял это без спора.
Тоже новое.
За дверью послышались быстрые шаги. Кахем открыл прежде, чем успели постучать.
На пороге стоял Меху.
Он выглядел ужасно. Лицо серое после дыма, рука в повязке, на виске пот. В другой руке он держал дощечку, прижатую к груди так крепко, будто её пытались вырвать.
— Я сказал ему лежать, — мрачно произнёс Кахем.
— Я лежал, — выдохнул Меху. — Недолго.
— Это не считается.
— Считается, если записи горят быстрее, чем заживают ожоги.
Я поднялась с пола.
— Что вы нашли?
Меху посмотрел на Сену, потом на закрытое тканью запястье.
— Уже проступил знак?
Хепу резко обернулся.
— Откуда ты знаешь?
Писец сглотнул.
— Потому что так было в записи о старой династии. Я нашёл обрывок в нижнем списке. Не в родословной. В списке изгнанных имён.
Раэм встал.
Комната сразу стала меньше.
— Говори.
Меху дрожащими пальцами развернул дощечку.
— Менхот был царевичем прежней солнечной линии. Не просто ребёнком. Вторым сыном. Его имя стёрли после дворцового переворота. Официально — он умер до признания крови. Неофициально… его признали, а потом утопили имя.
— Утопили? — спросила я.
— Ритуал. Не тело. Имя. Его Рен связали с водой, чтобы никто из его линии не мог претендовать на трон. Но если имя не похоронить правильно, оно остаётся голодным.
Сат-Исет застонала.
— И теперь оно зовёт детей?
Меху посмотрел на Раэма, будто боялся ответить при нём.
— Его могут использовать, владыка. Само имя не убивает. Но если кто-то знает старую формулу, можно привязать Ка живого ребёнка к стёртому имени. Особенно если ребёнок… — он запнулся.
— Второй сын, — сказала я.
Меху кивнул.
Раэм стоял неподвижно.
Но теперь эта неподвижность была страшнее ярости.
— Кто мог знать формулу?
Меху побледнел.
— Старые храмовые школы. Некоторые архивные хранители. Царская мать могла слышать о запрете. Верховный жрец Раэна — точно.
В комнате никто не произнёс имени Птахора.
Но оно прозвучало без звука.
Кахем шагнул к двери.
— Усилю стражу.
— Нет, — сказал Раэм. — Сначала приведите Тияру-Сетенет.
Меху вздрогнул.
Даже Хепу поднял голову.
Царская мать.
Старая львица дворца.
Женщина, которую до сих пор никто не трогал вопросами, потому что она была старше страха.
— Она уже знает, — тихо сказал Кахем.
Раэм повернулся.
— Что?
— Её люди у двери. Требует встречи с Неферет-Айей.
Со мной.
Конечно.
Я устало закрыла глаза.
— Сейчас?
— Сейчас.
Раэм сказал:
— Нет. Она останется при Сену.
Но за дверью уже прозвучал другой голос.
Старый, сухой, властный.
— Мой сын, ты всё ещё думаешь, что можешь запрещать мне входить в дом моей крови?
Кахем не успел ответить.
В комнату вошла Тияра-Сетенет.
Я видела её впервые.
Невысокая, тонкая, почти хрупкая от возраста. Но никто в комнате не посмел принять эту хрупкость за слабость. На ней был тёмный лён с золотой каймой, волосы скрывала гладкая повязка, на пальцах — тяжёлые кольца. Лицо старое, острое, глаза — живые и беспощадные.
Она посмотрела на Сену.
Потом на Раэма.
Потом на меня.
— Значит, ты всё-таки добралась до утопленного имени.
Я медленно поднялась.
— Вы знаете о Менхоте.
Тияра ударила посохом о камень.
Не сильно.
Но все замолчали.
— Девочка, — сказала она, и это слово прозвучало унизительнее любого титула, — если ты произнесёшь это имя при храме, умрёшь не только ты.
Раэм шагнул вперёд.
— Мать.