Чем дальше мы шли, тем холоднее становилось. На стенах появились маленькие знаки пера и глаза. Некоторые футляры были перевязаны красными шнурами, другие — синими, третьи — чёрными. Возле нескольких стояли чаши с солью.

— Это всё родословные?

— Не всё. Здесь записи о рождении, смерти, посвящении, признании, титульных именах, домашних именах и храмовых именах царского дома.

— А истинные?

Меху остановился так резко, что я чуть не налетела на него.

— Это слово не произносят в архиве без обряда.

— Но записи есть?

Он посмотрел на Кахема.

Тот сказал:

— Отвечай.

— Есть не сами имена. Следы. Формулы защиты. Места печатей. Обозначения, что имя вложено в храмовое хранилище.

— То есть по записи можно понять, если с именем что-то делали?

Меху нервно провёл большим пальцем по пятну чернил на ладони.

— Иногда.

— Нам нужно «иногда».

Он долго молчал.

Потом снял с полки плоский футляр, проверил печать, прошептал короткую формулу и положил его на низкий стол.

— Старшая родословная. До нынешнего фараона. Но Менхота там нет.

— Вы уже сказали.

— Потому что его нет.

Он развернул свиток.

Знаки были красивыми и непонятными. Ряды имён, титулы, маленькие фигурки птиц, солнц, чаш, волн. Я должна была видеть рисунки, но тело Неферет-Айи снова помогло: некоторые знаки вспыхивали смыслом, как слова на полузабытом языке.

Раэм.

Иари.

Сену.

Хенут-Небет.

Неферет-Айя.

На своём имени я задержалась.

Оно было написано чётко, красиво, без помарок.

И почему-то от этого стало неприятнее.

— Здесь нет Менхота, — сказал Меху.

Я наклонилась ближе.

— А здесь?

— Где?

Я указала на место между двумя строками старой родословной. Там поверхность папируса была чуть светлее. Не сразу заметишь. Будто кто-то много лет назад стёр знак, потом аккуратно пригладил волокна.

Меху застыл.

— Это повреждение материала.

— Удобное место для повреждения.

— Папирус старый.

— А след свежий?

Он молчал.

Кахем наклонился ближе.

— Меху.

Писец провёл пальцем над поверхностью, не касаясь.

— Не свежий. Но и не древний. Лет… я не знаю. Может, десять. Может, двадцать. Надо смотреть в сухом свете.

— Что было здесь? — спросила я.

— Нельзя сказать.

— Почему?

— Потому что стёрто.

— А по форме?

Он закрыл глаза, будто это причиняло физическую боль.

— Возможно… знак «Мен». Но это не имя.

— А рядом?

— След детского титула. Или младшего родича. Или… — Он замолчал.

— Или царевича?

Меху открыл глаза.

— Я этого не говорил.

— Но подумали.

— Мысли не записываются.

Кахем сухо сказал:

— Во дворце и за них иногда убивают.

Меху свернул свиток слишком быстро.

— Я покажу запись Иари.

— Сначала скажите: кто мог стереть имя из родословной?

— Никто.

Мы с Кахемом посмотрели на него.

Меху сглотнул.

— То есть никто законно. Исправления родословных делаются только по приказу фараона, верховного жреца Раэна и хранительницы Маат вместе. Три печати. Три свидетеля. Три копии.

— А незаконно?

— Незаконно можно всё, если потом убить писца.

Сказал — и сам испугался своих слов.

Мы перешли к другому столу.

Запись о рождении Иари была в тонком светлом футляре с золотой печатью. Меху взял его обеими руками. На лбу у него выступил пот.

— Это нельзя открывать без очищения.

— Сколько длится очищение?

— Полдня.

— У нас нет полдня.

— У царской души есть вечность, — с отчаянием сказал он.

— У Сену нет.

Это остановило его.

Меху посмотрел на меня иначе. Не как на обвинённую. Не как на женщину, которую должны утопить. Как на человека, который произнёс главное слово.

Сену.

Он осторожно сломал внешнюю глиняную отметку — не печать, а защитный слой — и развернул запись.

Я не понимала всего.

Но видела порядок. Дата. Час. Звезда. Мать. Отец. Титул. Признание крови. Песнь. Защитные формулы.

Меху водил пальцем по строкам, не касаясь.

— Вот рождение. Вот признание. Вот храмовое имя. Вот отметка о вложении истинного имени в хранилище.

Он вдруг замолчал.

— Что? — спросила я.

Писец наклонился так низко, что почти коснулся носом папируса.

— Нет.

— Что «нет»?

— Так не записывают.

Кахем подошёл ближе.

Меху указал на маленький знак в середине строки. Я видела только крошечную птицу рядом с волной и чашей. Но потом заметила: край знака был неровным.

Не нарисованным.

Вырезанным.