Маленькая синяя ладья лежала на его ладони — облупившаяся, неровная, детская. Не вещь царевича. Не реликвия. Просто игрушка мальчика, который хотел видеть рыб под прозрачным дном.

«Моя тень не моя.»

«Он зовёт меня именем, которое утонуло.»

Эти слова будто остались висеть в комнате. На стенах. На полу. В воздухе между нами.

Сат-Исет плакала беззвучно. Кахем стоял у двери и смотрел не на игрушку — на порог. Как будто тот, кто спрятал свёрток в лодочке, мог вернуться прямо сейчас.

Раэм наконец поднял глаза.

— Кто входил сюда после смерти Иари?

Голос был тихий.

Но от него по коже прошёл холод.

Сат-Исет вытерла лицо краем покрывала.

— Никто, владыка. Комнату запечатали при мне.

— Кто был при запечатывании?

— Я. Хенут-Небет. Хепу-Сехмет. Две жрицы Исет-Нуа. Писец храма. Кахем…

— Я был у двери, — сказал Кахем. — Внутрь не входил.

Раэм перевёл взгляд на него.

— Печать могла быть снята?

— Любую печать можно снять, если тот, кто смотрит на неё, боится смотреть внимательно.

— Я спрашиваю не пословицу.

— Да, владыка. Могла.

В комнате стало ещё тише.

Я посмотрела на белую ленту, которую Раэм сам снял с двери. На вид она была целой. Священной. Неприкосновенной.

Как всё здесь.

И как всё здесь — могла лгать.

— Комнату нужно закрыть, — сказала я. — Но не так, как раньше.

Раэм посмотрел на меня.

— Как?

— Без жрецов. Без служанок. Без тех, кто уже мог здесь быть. Только стража Кахема. И вещи нельзя убирать. Ничего. Даже пыль.

Сат-Исет вскинула голову.

— Это комната ребёнка.

— Именно поэтому.

Раэм молчал.

Я ждала, что он скажет: «Ты забываешься». Или: «Не тебе решать». Или просто прикажет вывести меня.

Но он повернулся к Кахему.

— Два человека у двери. Два — под окном. Имена всех, кто приблизится к этому коридору, записывать.

Кахем склонил голову.

— Да, владыка.

Раэм снова посмотрел на лодочку.

— И Меху сюда.

— Владыка, — осторожно сказал Кахем, — писца лучше не вести в Дом Наследников. Если за архивом следят…

— Тогда пусть увидят, что я тоже смотрю.

В этих словах впервые прозвучал не лёд.

Огонь.

Не громкий, не показной. Но настоящий.

Я вдруг поняла: дворец привык к фараону-статуе. К живому богу, который сидит на троне и не показывает боли. Но если этот человек начнёт задавать вопросы как отец, многим станет страшнее, чем от любого суда.

Меху привели через полчаса.

Он был бледный, взъерошенный, с пятнами чернил на пальцах и на щеке. Свиток прижимал к груди обеими руками. Когда увидел Раэма в комнате Иари, едва не упал на колени прямо у порога.

— Светлый владыка, я… мне сказали… я принёс…

— Говори стоя, — сказал Раэм.

Меху всё равно поклонился так низко, что чуть не ударился лбом о пол.

— Копия записи Иари, владыка. Та часть, где отметка имени. Я сделал её до повторной проверки печати. Как велел начальник стражи. То есть… как разрешил начальник стражи. То есть…

— Меху, — сказал Кахем.

Писец замолчал.

Раэм протянул руку.

— Покажи.

Меху развернул свиток на детском столе Иари. Там, где ещё стояла чашечка с засохшей синей краской. Папирус с архивной копией выглядел новым, светлым, почти невинным. Чернила на нём ещё не до конца высохли.

Меху указал на строку.

— Вот запись рождения. Вот признание крови. Вот отметка о вложении имени под защиту храма. Здесь… — его голос дрогнул, — здесь повреждение в основной записи. Я скопировал то, что увидел.

Я наклонилась.

Знаки всё ещё были мне чужими, но отдельные смыслы проступали сквозь память тела. Птица. Волна. Чаша. Имя. Защита. Путь.

И рядом — маленькое тёмное место, где Меху тонкой линией отметил вырезанный знак.

— Что должно быть здесь? — спросил Раэм.

Писец сглотнул.

— В обычной формуле — знак возвращения к собственному Ка. Чтобы имя ребёнка после смерти не заблудилось и не откликнулось на чужой зов.

Сат-Исет за моей спиной тихо всхлипнула.

Раэм не двинулся.

— А что было вписано поверх?

Меху закрыл глаза.

— Знак следования.

— Куда?

— К имени, указанному рядом.

— Рядом имя Иари.

— В правильной записи — да.

— А в повреждённой?

Меху дрожал.

— Если под стёртым слоем было другое имя, путь мог свернуть к нему.

Я вспомнила слова на клочке папируса.

«Имя, которое утонуло.»

— К Менхоту, — сказала я.

Писец вздрогнул так, будто я произнесла проклятие.

Раэм медленно повернул ко мне голову.

— Ты уверена?