Птахор чуть наклонил голову.

— Сердце колеблется.

— Сердце устало от ваших вопросов.

Иунара резко посмотрела на меня.

— Не испытывай богиню.

— Я никого не испытываю. Я пытаюсь не упасть.

Это была правда. Ноги действительно держали плохо. Ночь без сна, страх за Сену, Меру, тень, имя Менхот, чёрная вода — всё это навалилось сразу.

Иунара молчала несколько секунд.

Потом спросила:

— Ты давала яд Иари?

— Нет.

Перо осталось светлым.

Птахор перестал улыбаться.

Я почувствовала почти облегчение.

Рано.

— Ты убивала царского наследника Иари? — спросила Иунара.

Я открыла рот.

Нет.

Конечно нет.

Я, Арина, даже не знала этого ребёнка. Я не была здесь, когда он умер. Я не держала чашу. Не знала путь в Дом Наследников. Не знала его лица, кроме чужих рассказов и деревянной лодочки, которую ещё не нашла.

— Нет, — сказала я.

Перо почернело.

Не сразу.

Сначала по белому стержню пробежала тонкая серая жилка. Потом края потемнели, словно их коснулся огонь без пламени. Потом вся лёгкая пушистая белизна стала тяжёлой, грязно-чёрной.

В зале кто-то резко выдохнул.

Птахор закрыл глаза, будто получил ожидаемое подтверждение.

— Маат услышала.

Я отдёрнула руку.

— Нет.

Глупое слово.

Но больше ничего не осталось.

Иунара смотрела на перо. Впервые на её лице появилась неуверенность. Малая. Почти незаметная. Но я уже научилась ловить трещины в каменных лицах.

— Нет, — повторила я. — Это не правда.

Птахор повернулся ко мне.

— Богиня не нуждается в твоём согласии.

— Это не моя вина.

— Тело твоё. Имя твоё. Сердце твоё.

— Нет.

Голос сорвался.

Потому что тело — не моё. Имя — не моё. Сердце… Я уже не знала, что происходит с сердцем. Моё ли оно? Неферет-Айи? Общее? Чужая вина действительно могла жить в груди, если её туда вложили?

Иунара медленно подняла перо двумя пальцами. Оно больше не казалось лёгким.

— Странно, — сказала она.

Птахор посмотрел на неё.

— Что странно?

— На вопрос о яде перо не почернело.

— Она могла убить иначе.

— Возможно.

Я вцепилась в это слово.

— Нет. Не «возможно». Вы сами видите. Она… богиня… кто угодно, ваше перо не признало яд.

— Но признало смерть наследника на твоём имени, — сказала Иунара.

— На имени, — повторила я.

Она посмотрела на меня.

И в эту секунду я поняла, что сказала что-то важное.

Не «на мне».

На имени.

Неферет-Айя выцарапала: «Не яд. Имя.»

Перо не отреагировало на яд.

Но почернело на убийстве.

Значит, вина могла быть привязана не к действию, а к имени.

Я шагнула ближе к Иунаре, но Кахем тут же оказался рядом.

— Назад.

— Верховная жрица, — сказала я, не сводя глаз с женщины в белом. — Можно ли сделать так, чтобы имя человека несло чужую вину?

В зале снова стало тихо.

Птахор произнёс:

— Опасные слова.

— Значит, возможные.

Он улыбнулся.

— Невежество часто ищет сложность там, где есть простая вина.

Иунара молчала.

Слишком долго.

— Можно? — повторила я.

Она опустила перо на плиту.

— Есть древние запреты.

Птахор резко повернулся к ней.

— Верховная жрица.

— Я сказала то, что сказала.

В её голосе впервые появился металл.

Птахор замолчал, но взгляд его стал холодным.

Иунара посмотрела на меня.

— Чужую вину можно отяготить на сердце, если знать имя достаточно глубоко. Но такие ритуалы запрещены. Их не проводят в Та-Кемете.

— Конечно, — сказала я. — У вас ведь здесь запрещённое никогда не происходит.

Кахем тихо выдохнул за моей спиной.

Иунара не отвела взгляда.

— Если перо темнеет от чужой вины, значит, кто-то очень хорошо знал имя.

У меня внутри всё оборвалось.

Чьё имя?

Неферет-Айи?

Иари?

Оба?

Птахор шагнул вперёд.

— Проверка окончена. Результат ясен. Имя Неферет-Айи отягощено смертью наследника.

— Но не ядом, — сказала я.

— Смерть ребёнка важнее способа.

— Для убийцы — возможно. Для врача — нет.

— Ты всё ещё цепляешься за это слово.

— Потому что это единственное, что у меня не отняли.

Он посмотрел на мои перевязанные запястья.

— У тебя отнимут больше, если продолжишь.

Я почти поверила.

Почти испугалась.