— После кашля надо проверить дыхание.
— Проверишь после архива.
Я снова посмотрела на него.
— Значит, вы разрешаете?
— Не из доверия.
— Я уже перестала ждать от этого дворца доверия.
— Из необходимости, — сказал Раэм. — Кахем пойдёт с тобой. Возьмёшь только то, что он разрешит. Спросишь только то, что касается Менхота и Иари.
— А если я найду больше?
— Тогда сначала покажешь мне.
Я кивнула.
Раэм уже собирался уйти, но остановился.
— Неферет-Айя.
Чужое имя отозвалось привычным уколом.
— Если ты лжёшь…
— Я знаю. Вода.
— Нет, — сказал он тихо. — Если ты лжёшь, значит, ты заставляешь меня снова смотреть на смерть сына ради своей жизни.
Я не сразу нашла ответ.
Потому что впервые он сказал не как фараон.
Как отец.
— Я не лгу, — сказала я. — Но я могу ошибаться.
— Это хуже.
— Нет. Хуже — делать вид, что ошибки невозможны.
Он посмотрел на меня так, будто хотел возненавидеть сильнее, чем мог.
Потом ушёл.
Архив Перьев находился в северной части дворца, куда я раньше не попадала. Там было меньше золота и больше тени. Длинные узкие коридоры, прохладные стены, запах сухого тростника, пыли, чернил и старого камня.
Мне казалось, что здесь сам воздух боялся громких слов.
У входа стояли два писца. Не воины — сухие мужчины с гладко выбритыми лицами и дощечками в руках. Увидев меня, они побледнели сильнее стражников.
— Приказ фараона, — сказал Кахем.
Один из писцов сглотнул.
— Обвинённая не может входить в Архив Перьев.
— Может, если фараон сказал.
— Но храмовая печать…
Кахем положил ладонь на рукоять меча.
— Хочешь спорить печатями со мной?
Писец сразу отступил.
Мы вошли.
Архив оказался огромным.
Не залом — целым подземным садом свитков. Деревянные полки уходили вверх, к тёмным балкам. На них лежали футляры, таблички, связки папирусов, тонкие дощечки с воском. В нишах горели лампы. Свет не разгонял тьму, только делал её глубже.
Где-то шуршали листья. Скрипело тростниковое перо. Кто-то тихо кашлял.
— Ничего не трогать без разрешения, — сказал Кахем.
— Я врач, а не ребёнок.
— Во дворце это не всегда разные вещи.
Из-за ближайшей полки выскочил молодой мужчина и тут же едва не врезался в Кахема.
— Простите! Простите, я не знал, что… — Он увидел меня и замолчал.
Худой, с уставшим лицом и глазами человека, который давно не спал нормально. На пальцах — чёрные пятна чернил. У пояса висел футляр с тростниковыми перьями. В руках он держал свиток так бережно, будто это был младенец.
— Меху, — сказал Кахем.
Молодой писец сглотнул.
— Начальник стражи.
— Нам нужны записи о царевиче Иари и имени Менхот.
Свиток в руках Меху чуть дрогнул.
— Так не записано.
— Что именно?
— Имя Менхот. В действующей царской родословной такого имени нет.
— Мы ещё не просили родословную, — сказала я.
Меху посмотрел на меня с ужасом человека, который понял, что уже сказал лишнее.
— Я… предположил.
— Хорошо предполагаете.
— Писец не предполагает, госпожа. Писец сверяет.
— Тогда сверяйте.
Он посмотрел на Кахема.
— У меня нет разрешения открывать родовые списки царской крови перед обвинённой.
Кахем устало потёр переносицу.
— У тебя есть приказ фараона.
— Устный?
— Меху.
— Я не спорю! — писец поднял руки. — Просто если запись будет повреждена, если печать нарушена, если кто-то потом скажет, что я открыл не тот футляр…
— Тебя казнят? — спросила я.
Он посмотрел на меня так, будто я предложила обсудить погоду.
— За ошибку в имени царской крови казнь — милость. Ошибка может повредить душе.
Я замолчала.
Для него это было не бюрократией. Не трусостью.
Верой.
— Мы не будем повреждать записи, — сказала я уже спокойнее. — Мы ищем повреждение.
Меху моргнул.
— Повреждение?
— След подмены. Стирания. Исправления ножом. Всего, чего не должно быть.
Он резко побледнел.
— Имя не исправляют ножом.
— Значит, если исправили, это важно.
— Его исправляют кровью, — прошептал он.
В архиве стало тише.
Даже Кахем посмотрел на него внимательнее.
— Что ты знаешь? — спросил он.
— Ничего. — Меху слишком быстро опустил глаза. — Я младший хранитель. Я только веду входы, выдаю футляры, проверяю печати.
— Значит, начнём с футляров, — сказала я.
Меху повёл нас вглубь архива.