— Синьор ди Крешенци ожидает вас в кабинете, — произнёс он, отворяя массивную дубовую дверь. — Пожалуйте. — Ждет? Интересно, он весь день там сидел в надежде, что мы придём?

Запах особняка. Воска, которым натирают пол, старого дерева и дорогого табака ударил мне в ноздри, вызывая тошнотворную волну воспоминаний. Я инстинктивно сжала пальцы Рихарда, и он ответил лёгким, ободряющим давлением. «Я здесь», — говорило это прикосновение.

Кабинет Энзо был таким же, каким я оставила его в тот роковой день. За массивным столом сидел он. И она. Словно они никогда не уходили, словно ожидали…

Энзо восседал в своём кожаном кресле, а на коленях, обвив руками его шею, сидела та самая блондинка. Она была одета в нежно-голубое платье, которое подчёркивало её хрупкую стройность. Увидев нас, она не смутилась, а лишь томно потянулась, как кошечка, и губы растянулись в сладкой, ядовитой улыбке.

Но моё внимание привлекло другое. Рихард, войдя, на долю секунды замер, его взгляд скользнул по лицу девушки. Он едва заметно кивнул.

— Сильвия ди Сантис, — произнёс он ровным голосом. — Не ожидал увидеть вас здесь.

Сильвия слегка надула губки.

— Генерал Вальтер. Мир тесен.

Значит, они знакомы. Эта мысль пронзила меня новой, нелепой ревностью, но у меня не было времени на неё. Энзо поднял на нас глаза.

— Ну, ну, — протянул он. — Какая трогательная картина. Свинка вернулась в хлев. И привела с собой своего нового пастуха. Как тебе твой новый дом, дорогая? Или ты уже успела переехать к начальнику? Судя по твоему виду, он тебя неплохо кормит.

Каждое слово било по мне, как плеть. Я почувствовала, как кровь отливает от лица, а затем приливает обратно, горячим стыдом. Я стояла, сжимая зубы, и не находила слов. Все они казались слишком жалкими, слишком неубедительными. Не поведусь на его провокации…

Рихард не отреагировал ни единым мускулом. Он стоял, слегка расставив ноги, руки за спиной, и смотрел на Энзо с таким выражением, будто рассматривал что-то неприятное, и не особенно интересное.

— Болтовня — это то, чем ты всегда преуспевал, Крешенци, — произнёс он спокойно. — Перейдём к делу. Когда ты подпишешь бумаги о разводе?

Энзо рассмеялся. Это был громкий, неестественный звук, полный злорадства.

— О, я, пожалуй, могу и не подписывать их вообще. И что вы сделаете? Будете умолять? Шантажировать? У вас нет ничего на меня. Ничего, кроме истерик этой… особы. — Он презрительно махнул рукой в мою сторону.

Сильвия на его коленях хихикнула и потянулась, чтобы взять с блюдца виноградину.

— Энзо, дорогой, — капризно сказала она.

— Ты же обещал. Мне надоело быть твоей невестой, когда у тебя есть… эта. Пора уже развестись с этой толстушкой и жениться на мне.

Энзо резко обернулся к ней, и лицо исказила гримаса раздражения.

— Заткнись, Сильвия. Взрослые разговаривают.

Она обиженно фыркнула, слезла с его колен и, высоко задрав подбородок, вышла из кабинета, громко хлопнув дверью. В воздухе повисла напряжённая тишина.

Рихард воспользовался паузой. Он сделал шаг вперёд, и его голос приобрёл опасную, стальную твёрдость.

— Есть ещё один способ, Крешенци. Более древний, чем твои светские законы. Право истинной пары.

Энзо замер. Его насмешливая улыбка сползла с лица.

— Что? — прошипел он. — О чём ты болтаешь? Это невозможно. С ней? Ты смеёшься.

Рихард медленно, не торопясь, расстегнул ворот своей рубашки и отогнул его. В свете люстры перламутровый символ на его ключице засиял с новой силой. Затем он взял мою руку и бережно, но неумолимо закатал рукав моего платья, обнажив зеркальную метку на моём запястье.

Эффект был мгновенным. Энзо вскочил с кресла, как ужаленный. Его лицо побелело, затем покраснело от ярости. Он смотрел то на одну метку, то на другую, и в его глазах плескалась целая буря эмоций: неверие, шок, жгучая, бессильная злоба и…

Истинная пара — это был высший знак, святыня, о которой мечтали даже такие циники, как он. И эта святыня принадлежала не ему, а мне и этому «выскочке-солдафону».

— Это… это подделка! — выкрикнул он, но его голос дрогнул.

— Обратись к любому архивариусу или старейшине, — холодно парировал Рихард.

— Они подтвердят. Ты больше не имеешь на неё никаких прав. Ни моральных, ни магических. Только юридические крючки, которые я сегодня же начну рвать.