Мимо меня пролетает дежурный реаниматолог. Электронным ключом открывает дверь в отделение и скрывается за ней. Ебучая лампочка, естественно, вспыхивает над кроватью Вики. Я бросаюсь вслед за реаниматологом, дёргаю на себя дверь. Но магнитный замок держит крепко. Снова и снова дёргаю эту чёртову дверь, но в какой-то момент останавливаюсь и возвращаюсь к стеклу. Прижимаюсь к нему лбом и слежу за каждым движением врача и медсестёр. Они торопливо, но без лишней суеты перепроверяют показания приборов. Врач отдаёт короткие, непонятные мне, указания. А медсёстры беспрекословно исполняют. В какой-то момент одна из медсестёр вздёргивает рукав одноразовой рубашки, что надета на Вику. А там, под проводами и трубочками от капельниц я вижу следы. Багрово-синюшные кровоподтёки на запястье. Они чёрным пятном горят на её матово-белой коже. В памяти всплывает отвратительная картина. Я. Держал её. Крепко. Слишком крепко. Пытался удержать, остановить, заставить идти со мной. Ярость ослепляла, затмевала разум. В груди что-то болезненно щёлкает. Словно кто-то включил рубильник и шарахнул меня током. Неужели это следы моих рук? Неужели я… причинил ей боль? Сжимаю челюсть и кулаки до хруста. Не может быть. Я не такой. Я никогда не поднимал руку на женщину. Прикрываю глаза, отсекая от себя картину за стеклом. Вот только теперь воспоминания становятся ярче и болезненнее. В тот вечер, когда я решил, что Вика готова к моей мести, я протащил её по полу через весь дом, перед всеми слугами. Я упивался своё низкой местью и унижением Виктории. В груди разливается чёрное вязкое презрение к самому себе. Я никогда не бил женщин. Ни одну! Ложь. Я поднял руку на женщину. Разве этому учил меня отец? Нет. Но я всё равно унижал её. Я ломал её волю. Разве это не насилие? Распахиваю глаза и снова смотрю на синяки, и сердце пропускает удар. Это – следы моих рук. Моя вина. Моя жестокость. Во что я превратился? Как я мог опуститься до этого? Ненавижу себя. Ненавижу её. Ненавижу этот проклятый мир, в котором я живу. Но больше всего ненавижу себя за то, что мне сейчас не всё равно. Раньше я бы просто отмахнулся. Сказал бы, что она заслужила. Что она виновата в смерти Али. Что она должна страдать. А сейчас… Мне больно видеть её такой. Больно осознавать, что это я причинил ей боль. Не может быть. Это не я. Я – Карим Осман, сильный, властный, непоколебимый. Я не испытываю жалости. Я не чувствую вины. Но в моей груди болезненно сжимается сердце, стоит мне посмотреть на её бледное лицо, синяки на её запястьях. Я стал тем, кем она меня считает. Чудовищем! И сейчас, глядя на неё, я понимаю, что проиграл. В кармане разрывается смартфон. - Да? — рявкаю на водителя, что позвонил так не вовремя. - Карим Назирович, — тараторит он, — я привёз сумку. - Какую, нах..., сумку? - Которую вы просили, с вещами Виктории Владимировны... - Ах да, — сжимаю переносицу до боли. Пора брать себя в руки. - Сейчас спущусь, — рявкаю и отключаюсь. Но сначала мне нужно переговорить с заведующим. Ногой распахиваю дверь в его кабинет и реагирую на его недовольный возглас. - Я хочу, чтобы у кровати моей жены был круглосуточный врачебный пост, — сразу приступаю к сути. - Простите? — заведующий клиникой поднимается из-за стола. - У нас в реанимации и так круглосуточно... - Нет! — рявкаю сердито. - Только у Вики. Врач и медсестра. И всё это в отдельной палате. - Но это невозможно, — краснеет врач. - Да? — вскидываю брови. - И что же вам мешает? - Реаниматологи дежурят сутками, я не могу на всё дежурство его снять и посадить рядом с вашей женой! - Почему? - У нас есть другие пациенты. - Мне на них плевать! - А мне нет! — злится заведующий клиникой. - Хорошо, — отмахиваюсь от его жалких попыток со мной спорить. - Вызовите из дома другого... - У всех семьи, выходные, отпуска... - Мне плевать, КАК вы это сделаете, — рычу зло. - Но вы это сделаете. Уже к вечеру Виктория должна лежать в отдельной палате со всем необходимым оборудованием и круглосуточным контролем персонально врача и медсестры. - Это невозможно, никто не согласится выйти... - Кроме общего счета я заплачу за каждые сутки по сто тысяч врачу и медсестре... - Но... - По двести! - Но... - По триста! - Хорошо, — смягчается заведующий клиникой и садится обратно за свой стол. - Через пару часов Виктория Владимировна будет в отдельной палате под наблюдением реаниматолога, гинеколога и медсестры... Он собирается сказать мне что-то ещё. Но я его не слушаю, киваю и выхожу из его кабинета, громко хлопнув дверью. А теперь мне предстоит самое сложное. Ещё раз перечитать дневник брата и понять степень вины моей жены!

Забираю у водителя сумку и снова поднимаюсь к дверям реанимации.

Сейчас для меня все окружающее перестаёт существовать.

Моя семья, мой бизнес, деловые встречи и партнёры.

Я сижу в чертовой клинике и жду, что скажут врачи.

Хотя ещё утром я бы, скорее всего, обрадовался гибели Виктории.

Но не сейчас.

Червь сомнения вгрызся в моё сердце острыми зубами и уже отравил моё спокойствие.

Теперь я должен докопаться до правды. И если Виктория лжёт, то...

О, я придумаю самое изощрённое наказание. И начну с того, что лишу её всех прав на нашего ребёнка.... если он выживет.

Одёргиваю себя.

Сжимаю кулаки до хруста и прикрываю глаза.