Однообразные дни тянутся друг за другом, превращая мою жизнь в унылое существование. Напрасно я боялась вторжения Карима в «мою» комнату. После той некрасивой сцены у пруда он вообще перестал со мной разговаривать — позволил закрыться от него. Что я успешно и делаю. Часами просто лежу в постели, как рекомендовал врач, или немного гуляю по территории поместья. Всегда под присмотром или горничной, или людей Иляса, или самого Карима. Ему хватает такта не лезть ко мне. Хотя, возможно, это его личное желание — отгородиться от неугодной жены, с которой он сам себя связал. Усмехаюсь, бросая в чёрную холодную воду камешек. Карим Османов связал себя со мной, рассчитывая, наверное, скоро стать вдовцом. Какая странная ирония. А теперь ему придётся терпеть меня всю жизнь. Рядом! Ещё и с ребёнком. Кладу побелевшие ладошки на едва наметившийся живот и поглаживаю. Малыш! Скоро я перестану быть одна в этом склепе — нас будет двое. А вдвоём уже не так страшно. Улыбаюсь слабой, вымученной улыбкой. Кроме мыслей о малыше в последнее время меня ничего не радует. Ничего. Ни вещи, которые по щелчку пальцев Карима, горничные вернули в мой шкаф, ни книги, которые горами лежат у моей кровати. Мне не хочется смотреть фильмы или сериалы. Я с ужасом понимаю, что глубже и глубже погружаюсь в серую пучину депрессии и не знаю, как из неё выбраться. Надеюсь только на радость материнства. Хотя надежда слабая. Я бы сказала призрачная. Кутаюсь в пуховик и накидываю на голову глубокий капюшон, как только чувствую между лопаток слишком горячий, слишком тяжёлый взгляд. Карим. Приехал. Я разворачиваюсь и медленно иду по дорожке дальше в сад. Не хочу его видеть, не хочу даже на секунду встречаться с ним. Теперь я просто его избегаю. Стоит мне почувствовать его присутствие, как я меняю маршрут или притворяюсь спящей в комнате. Пока срабатывает. Что будет потом, не знаю. Под ногами поскрипывает лёгкий, только что выпавший снежок. Осень в этом году поздняя, и зима никак не может одеть землю снежным покрывалом. Этот снег тоже, скорее всего, растает к ночи, оставив после себя только разочарование и грязь. Ведь так всегда и бывает. - Вика! — раздаётся глубокий гортанный голос Карима. Я вздрагиваю, но не оборачиваюсь. Зачем? Мне от него ничего не надо. Убежать я тоже не пытаюсь, это бесполезно и глупо. Но и облегчать ему задачу не буду. Уже через минуту позади раздаются шаги. Тяжёлые, широкие Карима и... торопливые, лёгкие, сбивчатые... чьи-то ещё. Я всё-таки оборачиваюсь и оказываюсь сжата в чужих, но таких тёплых объятиях. - Девочка моя! — всхлипывает женина на моей шее. А у меня только брови приподнимаются от неожиданности и её напора. - Мама, не надо, Вике... - Карим протягивает руку, чтобы отодвинуть свою мать. Но я выставляю вперёд ладонь, останавливая его. - Здравствуйте, — я стараюсь взять себя в руки, стараюсь, чтобы голос не дрожал. Внутри клокочет удивление, лёгкий испуг и злость на Карима за то, что решил использовать мать. Но я не могу просто резко её отодвинуть, потому что... Сама не знаю. Просто её объятия, её тихие приглушённые всхлипы не кажутся мне наигранными. Она вся кругленькая, мягкая, с ног до головы затянутая в длинное бесформенное платье, кажется на удивление домашней, живой, настоящей. Она отстраняется сама и смотрит на меня с теплотой и робкой надеждой в глазах. - Не пугайся, дитя, — всхлипывает она. - Я не хотела тебя напугать. И Карим, он не хотел. Чтобы я ехала. Но я... Я— Роза, мама Карима. - Мне очень приятно, — киваю я. - Тётя Роза. Женщина морщится, но быстро берёт себя в руки. - Только не «тётя», прошу. Если не можешь называть мамой, то лучше Роза Ильдаровна. - Хорошо, Роза Ильдаровна, — киваю ей. В её глазах на секунду мелькает разочарование, но она быстро берёт себя в руки. - Прости меня, дитя... Вика, — она быстро поправляется, когда Карим сжимает её локоть. - Я так рада, так рада! Это ведь правда??? Она смотрит на меня с такой надеждой, что я даже слово боюсь сказать. И вообще, не понимаю, о чём она. Карим мрачнеет, тянет на себя её руку и рычит. - Мама... - Я просто хочу знать, прошу, — она не обращает внимания на сына, а смотрит на меня взглядом, полным надежды. Удивительная женщина. Такая простая, непосредственная, но такая уютная. - О чём? — решаюсь сама спросить я. - О малыше, — отвечает она с придыханием, а Карим мрачнеет ещё больше. Хотя куда уже больше. Его взгляд и так способен убивать. Вот только сейчас его чёрные бездонные глаза буравят не меня, а родную мать. - Ты обещала... - Прошу, — она смотрит на меня взглядом, полным боли и надежды. - Да, мы... — я осекаюсь и бросаю на Карима короткий взгляд, — ждём ребёнка. Но пока всё сложно... - О дитя! Моё дитя! — она не может сдержать своих эмоций. Всхлипывает и снова бросается мне на шею. Обнимает крепко и осторожно. Словно боится мне навредить. - Что же мы здесь мёрзнем! Давайте пойдём в дом! Я привезла перямячу! Вика, ты любишь перямячу? - Я? — удивлённо ойкаю. - Я не знаю, что это. - Не знаешь? — всплёскивает руками Роза Ильдаровна. - Это круглые пирожки с мясом. Обычно я делаю их с кониной, но для тебя выбрала нежнейшую телятину... - Спасибо, — я смущаюсь настолько, что едва могу сдержать слёзы. Эта удивительная шумная женщина только что ворвалась в мой мир и уже наполнила его нежностью и семейным теплом. Никто и никогда ничего не делала ДЛЯ МЕНЯ. Так, чтобы мне это понравилось. Подарки всегда были с оглядкой на практичность или богатство, роскошь. Одежда, украшения — всё имело безликий оттенок. А здесь совершенно незнакомый человек подумал, что я могу не есть конину. Я вообще не знала, что её кто-то ест! И специально для меня выбрала телятину! - Карим! — зовёт Роза Ильдаровна. - Помоги нам! Она подхватывает сына под руку с одной стороны и ждёт, что я сделаю то же самое с другой. И я делаю. Просто потому, что не вижу способа отказаться без выяснения отношений. Покорно встаю справа от Карима и кладу бледную озябшую ладонь ему на сгиб локтя. Едва дышу и стараюсь не смотреть на мужа. Просто идти. Не смотреть и идти. Но вздрагиваю от его горячего прикосновения к озябшим пальчикам. Он перехватывает мою ладонь, крепко сжимает в руке и засовывает в свой карман. Я вспыхиваю от злости и боли, но не выдёргиваю руку. Сама не знаю, почему просто позволяю ему греть мои пальчики. Молча.

- Ох, дитя... - свекровь сидит передо мной и с умилением смотрит, как я ем её домашние пирожки.

Хотя перемячу и пирожком назвать сложно. Скорее ватрушка с мясом. Круглая, открытая, но удивительно сочная.

Целая гора перямечи возвышается на большом блюде с восточными узорами. А горничная разливает по чашкам крепкий чёрный чай.

И это странно застолье за бесконечно долгий промежуток времени в моей жизни отдаёт уютом и домашним теплом.

Хотя Карим вообще сидит в глубоком кресле у камина, Роза Ильдаровна перед столом, но развернувшись ко мне. И ем только я одна.

Периодически свекровь наклоняется ко мне и поглаживает по руке или по колену.

На что получает очередное замечание от сына.

Сначала она ещё вздрагивала, округляла глаза и извинялась. Но теперь, просто сидит и смотрит на меня огромными глазами, полными до краёв восторга и нежности.

Удивительная женщина.

Такая мягкая, такая добрая.

Как Кариму повезло с матерью...

Но в этот момент я так некстати вспоминаю про Али. Он ведь тоже сын Розы. Жестокий, эгоистичный, злой, одержимый...

Меня передёргивает от воспоминаний и застарелой боли.

Да и сам Карим - не подарок. Жестокий, властный, беспринципный.

Он был готов мучить меня вечно. Лишь бы насладиться своей местью.

Нет, с семейкой Османовых нужно быть осторожной.

Я неосознанно отстраняюсь от тёплой пухлой руки.

В огромной столовой раздаётся скрежет деревянных ножек моего стула по дорогому паркету.

Ладонь свекрови соскальзывает с моего колена и повисает в воздухе.

Взгляд Розы Ильдаровны вспыхивает болью, но она быстро прикрывает глаза.

- Кушай, кушай, девочка, - ее губы складываются в извиняющуюся улыбку.

А мне становится так стыдно и неуютно.

Господи, я готова отдать что угодно, лишь бы сейчас сбежать из столовой.