Мы были оглушены масштабом ответственности. И это было хуже всего, что случалось со мной в Ордене. Я оказался в ситуации, где моя главная добродетель — умение убивать — могла стать не решением, а началом для конца света. Моя сила из спасения превращалась в катастрофу.

Изредка Эвелин всё же заставляла себя отложить книги. Не потому, что работа была закончена. Наоборот, вопросов становилось только больше, и они плодились, как тени в сумерках. Но даже она понимала: если вглядываться в записи без остановки, мысли начинают путаться, превращаясь в бессвязный шум.

В такие моменты мы вдвоём уходили из тронного зала, оставляя демона наедине с его вечностью, и поднимались на один из верхних балконов. Там ветер гулял свободнее, выдувая из лёгких запах книжной плесени.

Мы сидели на каменных ступенях у широкой открытой арки. Солнце клонилось к горизонту, окрашивая шпили города в цвет запёкшейся крови. Длинные тени ложились на разрушенные улицы, превращая проспекты в чёрные провалы.

— Знаешь, что самое странное во всём этом? — спросил я.

Эвелин повернула голову, её лицо на фоне багрового заката казалось высеченным из хрупкого фарфора. Её любопытство мягко коснулось моей души, словно солнечный зайчик на камне.

— Что?

— Я привык к войне, — я хмыкнул, взглянув на свои руки. Кожа на костяшках огрубела, а пальцы за эти дни так и не отвыкли искать рукоять меча. — Я вырос в Храме, среди уставов и безразличия. Нас учили убивать раньше, чем мы учились чувствовать. Вся моя жизнь — это охота.

Я ощутил, как от Эвелин пришла волна лёгкой иронии, смешанной с сочувствием.

— Это трудно не заметить. Даже когда ты спишь, ты выглядишь так, будто собираешься зарезать кровать за то, что она слишком мягкая.

— Очень смешно, — я опёрся локтями на колени. — Я серьёзно. Для меня любая проблема всегда имела плоть, которую можно разрезать. Это было понятно. А теперь... мы в самом сердце катастрофы, и мы ничего не делаем. Просто сидим и смотрим, как догорает небо.

Эвелин наверняка почувствовала мой страх — не перед смертью, а перед этим тупиком. Я ощущал себя зверем в клетке, который знает, что за дверью палач, но не может даже оскалить зубы.

— Мы не «ничего не делаем». Мы ищем выход там, где другие видели только стену.

— В Ордене учили: промедление — это смерть. А я чувствую, что мы уже покойники, просто ещё не успели это осознать. Мы застряли в глотке у монстра и ждём, когда он решит проглотить. — Я сжал кулаки.

Эвелин вздохнула и пододвинулась ближе. Тепло коснулось моего плеча, и на мгновение мрак Элларии отступил.

— Я вспоминаю ту деревню, — произнёс я, и мой собственный голос показался мне предсмертной исповедью. — Наш дом. Скрипучую крышу... и ту дверь, которая никогда нормально не закрывалась.

Эвелин улыбнулась. Я поймал вспышку её воспоминания: яркую, пропитанную запахом сушёных трав и домашнего уюта.

— Ты каждое божье утро ворчал из-за этой двери, Каин. Проклинал плотника так, словно он лично открыл Разлом под твоим порогом.

— Потому что она хлопала на ветру так, будто в дом лезет архидемон! — я коротко усмехнулся, но горечь быстро вернулась. — Ты ведь понимаешь, что мы туда не вернёмся?

Эвелин резко повернулась ко мне. Нить связи вспыхнула упрямым, чистым золотом, подавляя мой фатализм.

— С чего бы это? — она прищурилась. — Ты решил, что это конец истории? Какой-то ты слишком драматичный сегодня. Неужели пыль так плохо влияет на твой оптимизм, которого и так было кот наплакал?

— Я смотрю на вещи реально, — отрезал я, но внутри всё сжималось от её уверенности. — Мы сидим во дворце Безумного Короля. Этот «хозяин» — нечто, способное стереть нас из реальности щелчком пальцев. Это не похоже на счастливый финал.

Она вдруг протянула руку и накрыла мою щеку. Её пальцы были тонкими, но в них было столько силы, что Пустота испуганно затихла.

— Посмотри на меня, — потребовала она. Когда я неохотно подчинился, её взгляд пригвоздил меня к месту. — Мы вернёмся. К твоей охоте в лесу, к полям до горизонта. К тому, как ты будешь ворчать на меня, что я снова зарылась в книги и забыла про ужин.

Я ощутил её надежду. Она не была хрупкой. Она была твердой, как гранит. Эвелин действительно в это верила. Для неё этот кошмар был лишь затянувшейся главой, а для меня — последней страницей.

— Ты читала их прямо за ужином, — вспомнил я, пытаясь удержаться за этот образ, как за спасательный круг. — Переворачивала страницы испачканными пальцами...

— И ты всё равно слушал, — она лукаво улыбнулась. Её нежность окутала меня тёплым одеялом. — И не притворяйся, что тебе было неинтересно.