Большую часть времени существо сидело неподвижно, сливаясь с камнем. Иногда оно медленно поднималось и уходило вглубь владений. Я слышал этот сухой скрежет из любого конца коридора. Проверяло ли оно механизмы в подземельях или просто обходило свои территории, я не знал. Но каждый раз, когда оно возвращалось на трон, воздух в зале загустевал. Я кожей улавливал, как натягиваются магические струи. Тело твари служило замковым камнем, удерживающим свод, готовый рухнуть на головы.

А Эвелин... Эвелин исчезла в книгах, в поисках ответов на вопросы о природе Разлома и о том, как правильно благословить тех двух девиц. Записей здесь было больше, чем в любом архиве. Она читала их запоем. Иногда шептала что-то вслух, споря с автором, иногда часами сидела, уставившись в одну точку над пожелтевшей страницей. По крайней мере, несложно понять, куда попали записи из ведьминских Хранилищ.

Я наблюдал за ней, и узы транслировали мне её состояние в режиме реального времени. Растерянность первых часов сменилась азартным любопытством, а потом — сосредоточенностью. Она начинала верить, что в этом есть логика. Что она сможет подобрать ключ.

Я в это не верил. Монстр просто использует её.

Мой мир всегда был проще. Есть демон — я его убиваю. Есть заражение — я выжигаю его Пустотой до стерильности. Если угроза зашкаливает — я бью один раз, но так, чтобы нечему было восставать. Здесь мои методы пасовали.

Иногда я замирал у входа в тронный зал, не сводя глаз с демона. Огромная чёрная оболочка, костяные наросты, полное отсутствие человеческих черт, кроме анатомических... Каждый раз во мне поднималась ярость.

«Закончи это, Каин. Один рывок. Один удар Пустоты в основание черепа. И, возможно, этот морок рассеется. Город окончательно умрёт, Разлом схлопнется или взорвется, но эта неопределенность прекратится».

Но стоило мне сосредоточить Пустоту, как в памяти всплывали слова Эвелин. Две души. Женщина и ребёнок, чьи жизни висят на тончайших нитях, исходящих от этого трона. Сила, удерживаемая этим существом. Если она права, мой «милосердный» удар станет обычным убийством невиновных.

Я стискивал зубы до боли и уходил.

Верхние уровни дворца стали моим убежищем. С широких открытых галерей панорама павшей Элларии разворачивалась во всём своём величии. Город-призрак Элларон отказывался превратиться в прах, застыв в вечной агонии.

Я опирался на каменный парапет, вглядываясь в серые улицы, где когда-то кипела жизнь.

— Ты снова здесь.

Я не обернулся — узнал её по шагам и легкому аромату старой бумаги, который теперь преследовал её повсюду. Эвелин стояла в дверях террасы, прижимая к груди очередной фолиант.

— Ты читаешь уже четвертый час подряд, — заметил я.

— Пятый, если быть точной.

— И как, это должно добавить мне спокойствия?

Она подошла ближе, встав плечом к плечу со мной. Мы молча смотрели на пустые кварталы, пока ветер перебирал подолы нашей новой, чужой одежды.

— Эти записи... они многослойные.

— Я слышу это последние три дня, Эви.

— Нет, слушай. — Она раскрыла книгу на заложенной странице. — Здесь перемешаны почерки. Часть определенно принадлежит королю Ланкастеру.

Я нахмурился, глядя на её тонкие пальцы, скользящие по строчкам. Эвелин закрыла книгу и внимательно посмотрела на мой профиль.

— Каин.

— Что?

— Ты ведь до сих пор думаешь, что всё это можно просто... разрубить?

Я повернулся к ней, и в моих глазах, уверен, отразилась вся накопленная тоска.

— Я думаю, что это единственный способ, который никогда меня не подводил. Меч понятнее, чем сотни страниц бреда Безумного Короля.

— Даже если этот меч как минимум оборвёт жизни тех двоих внизу? — тихо спросила она. — А может, и всех. Мы не знаем, что будет, если он умрет. Что случится с этой силой.

Я ничего не ответил. Наша связь сработала мгновенно — Эвелин почувствовала мою внутреннюю судорогу, мой отказ признавать эту цену. Но и мой страх перед бездействием. Она вздохнула, прижавшись лбом к моему плечу.

— Я знаю, как тебе тяжело просто стоять и смотреть. Но если мы ошибёмся...

— Мы можем разрушить всё, что ещё держится, — закончил я за неё.

Я провёл ладонью по лицу, стирая налипшее напряжение.

— Я знаю. И это знание сидит у меня в печёнках.