Мы остановились в тупике коридора, где не было лишних ушей. Высокие окна выходили во внутренний сад, и сквозь щели в рамах тянуло тёплым воздухом. Я осознал, что всё ещё сжимаю кулак так сильно, что пальцы онемели, а по суставам пошла мелкая дрожь.

Эвелин посмотрела на меня внимательнее, её взгляд стал острым, проникающим под кожу глубже любого клинка.

— Ты слишком тихий. С самого утра.

Я усмехнулся без тени радости, чувствуя, как холод камня за спиной пробирается сквозь одежду. Я на некоторое время прирос взглядом к стеклу, за которым между неподвижных ветвей копошились птицы.

— Они уже смирились, — тихо произнёс я, и мой собственный голос показался мне чужим.

— Кто?

— Все они. — Я коротким кивком указал назад, на тяжёлые дубовые двери зала на другом конце коридора, который мы только что покинули. — Они просто боятся признаться в этом вслух, чтобы не спровоцировать панику.

Эвелин скрестила руки на груди, её пальцы нервно сжали ткань рукавов.

— Они пытаются найти решение, Каин. Спорят, они ищут ресурсы...

— Нет, — я покачал головой, — они не ищут путь к победе. Они просто пытаются выторговать ещё немного времени. Обменивают жизни одних провинций на спокойствие других.

Она хотела что-то возразить, открыла рот, но так и не произнесла ни слова. Через связь я почувствовал, как её тревога резонирует с моими словами. Она видела ту же безнадежность в их глазах, что и я.

Я провёл рукой по волосам, стирая невидимую пыль дорог и груз этого собрания, и тихо выдохнул:

— Я устал, Эвелин.

Она посмотрела на меня так, будто не сразу поверила услышанному. Жнец, карающая рука Храма, живое воплощение Смерти — и «устал»? Эти понятия не должны были стоять в одном ряду. Есть долг.

— Устал?

— Да. До костей.

Мы смотрели друг на друга в полумраке коридора. Искусственная тишина дворца давила на виски.

— Ты Жнец, — наконец тихо сказала она, словно напоминая мне правила игры, в которую я играл всю жизнь.

— Я знаю.

— Вы... обычно не говорите таких вещей. Никогда.

— Обычно — нет. — Я сильнее опёрся плечом о холодную каменную стену, чувствуя, как с каждой секундой панцирь, который я выстраивал годами, даёт трещину. — Но сегодня я стоял там и слушал, как они с деловитым видом обсуждают, какие города ещё можно удержать, а какие — списать со счетов. Какие земли можно оставить на растерзание, чтобы спасти свои троны. Сколько тысяч людей можно потерять в следующем месяце, прежде чем всё окончательно развалится.

Я снова коротко усмехнулся, и этот звук был полон горечи.

— И всё, о чём я думал в этот момент...

Я замолчал. Перед глазами, перекрывая вид на сад, вдруг снова возникли лица. Чёткие, живые, требующие ответа. Рэйгар. Селена. Люциан. Люди, которые шли рядом со мной. Которые доверяли мне свои жизни. Эвелин. Доверяет мне сейчас.

— Я думал о тех, кого мы уже потеряли, — прошептал я. — О друзьях, которых я сам отправлял на задания, прекрасно понимая, что шансов вернуться у них почти нет.

Эвелин не перебивала. В её взгляде было сочувствие, обжигающее сильнее любого упрёка.

— Я устал видеть смерть. — Слова прозвучали надтреснуто, но остановиться я уже не мог. Плотину прорвало. — Устал хоронить тех, кто был мне ближе братьев. Устал приходить в деревни, где от людей остались только обглоданные кости и запёкшаяся кровь на порогах. Устал от того, что каждый раз, когда мы ценой нечеловеческих усилий закрываем одну рану в этом мире, рядом тут же открываются ещё две, более глубокие.

Я сжал зубы, пытаясь подавить бурю эмоций.

— Шестьдесят лет в этом живут люди. Я даже не видел другой жизни. Шестьдесят лет бесконечной, выматывающей войны. И конца ей не видно. Даже на горизонте.

Эвелин смотрела на меня широко открытыми глазами. Я покачал головой, глядя куда-то сквозь неё.

— Всё, что у меня когда-либо было — это моё предназначение. Служить Богу Смерти. Быть щитом для тех, кто слабее. Я всегда верил, что этого смысла достаточно, чтобы оправдать любую боль.

Я наконец сконцентрировал на неё взгляд.

— Но иногда... иногда я думаю, есть ли у всего этого хоть какой-то смысл. Если мы просто замедляем неизбежное, стоит ли это стольких жертв?

— Каин... — её голос был мягким, как шёлк.

Я перебил её, пока не растерял остатки этой пугающей честности:

— Я знаю, как это звучит. Слабо. Предательство Ордена. Но я правда... выгорел дотла.