— И потом, — я продолжала, уже почти отчаянно, — даже если бы это были какие-то чувства (чего категорически, абсолютно, стопроцентно нет!), что дальше? Что? — я представила себе эту сцену. — «Ой, Эдрик, дорогой, знаешь, та неумеха-горничная, что сегодня чуть не спалила твою кухню дотла и вызвала улыбку на твоем обычно каменном лице? Это на самом деле я! Твоя несостоявшаяся, сбежавшая невеста! Сюрприз! А, и кстати, я, кажется, в тебя по уши влюблена! Не возражаешь?»

Я фыркнула сама себе, и звук вышел горьким, одиноким.

— Да он меня в самый надежный дурдом упрячет. Или, что еще хуже, обратно в эту кухню — готовить свои чудовищные пироги до конца моих дней, чтобы развлекать его в минуты хандры. Великолепная перспектива.

Повисла тишина. Даже мои воображаемые, отчаянные аргументы рассыпались в прах, звуча жалко и неубедительно в полной темноте. Правда, которую я пыталась загнать в самый дальний угол сознания, выползала наружу. Она не была громкой. Она была тихой, неоспоримой и очень, очень неудобной.

— Ладно, — наконец сдалась я, выдохнув это слово в подушку, пахнущую соломой и пылью. — Может. Может, там и есть капелька… чего-то. Совсем микроскопическая. Незаметная. Симпатии. Или интереса к чему-то живому и неправильному посреди всей этой придворной мертвечины. Пусть.

Луна, поднявшись выше, выглянула в крошечное, забранное решеткой окошко под самым потолком. Холодный, серебристый свет залил половину комнаты, выхватывая из мрака грубые доски стен и мое искаженное отражение в луже на полу.

— Но это ничего не меняет, — прошептала я уже спокойнее, глядя на лунную дорожку. — Ровным счетом ничего. Сначала — найти способ разоблачить Алианну. Вытащить ее на свет. Вернуть себе… все. Потом…

Я так и не договорила, повернувшись лицом к холодной каменной стене, за которой чувствовалось дыхание огромного, спящего замка. Спина была к лунному свету.

Потом… видно будет.

Я стояла у высоких, резных дверей королевских покоев, прижимая к груди стопку свежего, накрахмаленного белья, которое пахло лавандой и солнцем. Я сжимала ткань так сильно, что пальцы онемели и побелели.

«Лис! В королевские покои! Перестелить все, от занавесок до простыней! И чтоб ни пылинки, ни соринки! Его величество не терпит беспорядка!» — рявкнула на рассвете Бронислава, и в ее голосе прозвучало что-то вроде зловещего предвкушения. Она, кажется, считала это своего рода наказанием.

Сердце колотилось где-то в основании горла, создавая противный, гулкий стук в ушах.

Глупости, Алиса, — пыталась я себя успокоить. — Сейчас раннее утро. Он спит. Или уже на совете. Он не заметит. Ты — никто. Тень. Служанка.

Я глубоко вдохнула запах лаванды, который почему-то казался сейчас слишком сладким, удушающим, и толкнула тяжелую дверь.

Внутри была… тишина. Глубокая, не нарушаемая даже дыханием.

Полумрак. Шторы еще не раздвинуты.

И… пустая кровать.

Аккуратно застеленная, но пустая. Одеяло лежало нетронутым.

— Ваше величество? — прошептала я автоматически, озираясь.

И тогда я услышала звук. Легкий, едва уловимый шешест страниц, переворачиваемых медленно, почти лениво.

Я заглянула за высокую, деревянную ширму, украшенную резными птицами.

За ней, в глубоком кресле у огромного окна, залитого первыми, розоватыми лучами солнца, сидел он.

Эдрик.

Не король. Не в мундире, не в парадном камзоле. В простой белой рубахе с расстегнутым воротом, темные волосы растрепаны, как будто он провел по ним рукой много раз. Он сидел, поджав под себя ногу, с толстой книгой в старом кожаном переплете в руках. Без короны. Без всей этой тяжелой магии власти. Просто… человек. Уставший, задумчивый, застигнутый врасплох рассветом в своем самом уязвимом состоянии.

Я замерла, как вкопанная, забыв дышать.

Он поднял голову от книги. Не резко. Медленно, как будто возвращаясь из далекого путешествия. Глаза были немного покрасневшими, от недосыпа или от чего-то еще.

— Кто там? — голос был низким, хрипловатым от долгого молчания.

Я резко опустила глаза, снова превращаясь в Лис.

— Лис, ваше величество. Горничная. Белье принесла. Свежее.

Он смотрел на меня несколько секунд, словно пытаясь сообразить, кто такая «Лис» и что она делает в его комнате в такой час. Потом кивнул, негромко:

— Войди.

Я вошла, стараясь ступать как можно тише, скользя по ковру. Сосредоточилась на действиях. Раз-два — сняла покрывало, свернула его. Раз-два — натянула свежую, хрустящую простыню, разгладила ладонями каждую складку. Движения были механическими, я старалась не думать, не чувствовать его присутствие в трех шагах от меня. Но я чувствовала. Весь затылок горел.

Но когда я потянулась за его подушкой, чтобы сменить наволочку, его голос раздался снова, тихий, задумчивый:

— Вы… используете лаванду? В прачечной?

Я застыла, держа подушку в руках.

Черт. Черт, черт, черт.

— Да, ваше величество, — прошептала я, глядя на перья, выглядывающие из шва. — Для… для сна. Говорят, помогает. И… и моль отпугивает.