— Просто… не здесь. Не сейчас. Вокруг… — она жестом обвела комнату, — …слишком много воспоминаний. Твоих. И… моих. Я еще не совсем…
Он отпрянул, словно его ударили. Я увидела, как по его лицу пробежала быстрая, как молния, тень — боль, разочарование, догадка? — и снова скрылась за маской.
— Конечно. Прости. Я… я не подумал.
Алианна вскочила с кровати и, схватив его отдернутую руку, прижала ее к своей груди, прямо над сердцем.
— Не извиняйся. Никогда не извиняйся за это. Просто… — она посмотрела на него снизу вверх, и в ее глазах (в моих глазах!) стояли навернувшиеся слезы (как она это делает?!), — …давай медленно? У нас же есть время. Всё время в мире.
Он кивнул. Один раз. Коротко. Но в его глазах, когда он смотрел на нее теперь, читалось явное замешательство. И отстраненность. Стена, которая на мгновение рухнула, снова начала медленно расти.
И я поняла. Поняла, почему она остановила его.
Не потому что боялась, что он почувствует подделку в поцелуе (хотя, возможно, и это тоже).
А потому что за всем этим наблюдала
я
.
И она хотела, чтобы я видела. Видела его близость, его уязвимость, его почти-поцелуй. Хотела, чтобы я сгорала от ревности и бессилия в своей блестящей тюрьме. Это была часть ее игры. Ее наслаждения.
Эдрик поднялся, кивнул еще раз, какое-то мгновение просто постоял, глядя на нее, потом развернулся и вышел, не бросив больше ни слова. Но на пороге он обернулся. Взгляд его скользнул по комнате, по ней, стоящей посреди нее, и в нем было что-то невысказанное, тяжелое. Потом дверь закрылась.
Алианна дождалась, пока его шаги полностью затихнут в коридоре. Потом ее поза, ее выражение лица мгновенно изменились. Вся показная нежность испарилась, оставив после себя холодное, торжествующее удовлетворение. Она повернулась к зеркалу в комнате — к тому, через которое наблюдала я. Подошла вплотную.
— Нравится спектакль? — ее губы растянулись в улыбке, полной сладкого, ядовитого злорадства. — Он такой… трогательный, когда волнуется. Такая сильная, властная фигура — и дрожит, как юнец, от простого прикосновения. — Она наклонила голову набок. — Интересно, он так же дрожит, когда целует тебя? Или ты для него недостаточно… интересна?
Я не помнила, как бросилась вперед. Помнила только дикий, животный рев, вырвавшийся из горла, и удар кулаком по незыблемому стеклу.
— ВЫПУСТИ МЕНЯ, ТВАРЬ! Я ТЕБЯ УБЬЮ! Я ВЫРВУ ТЕБЕ ГЛАЗА!
Она рассмеялась. Звонко, весело, как девчонка, которая только что отняла у кого-то самую любимую игрушку. И, не переставая смеяться, провела рукой по поверхности своего зеркала. Не прикосновением, а жестом разрыва. Связь между нашими мирами дрогнула, исказилась.
— Поспеши, Алиса, — прошептала она, и ее голос стал холодным, как лед в глубине колодца. — Или твой милый, трогательный король действительно… безвозвратно станет моим. И это будет так скучно, когда некому будет за этим наблюдать.
Зеркало потемнело. Стало просто черным, непроницаемым окном в никуда.
Я осталась одна. В мертвой тишине зазеркалья, нарушаемой только свистом моего собственного дыхания.
Сжав кулаки так, что ногти прорыли в ладонях кровавые полумесяцы.
Сжигаемая изнутри яростью, белой и чистой, как пламя моей магии.
И впервые за все это время, за все эти бесконечные часы в плену —
До смерти, до самого мозга костей, до дрожи в коленях…
Напуганная. Не за себя. За него.
Глава 37 "Бурлящий котел"
Отлично. Просто замечательно. Я, Алиса, которая всегда ставила себе в заслугу хоть каплю здравомыслия и здорового цинизма, теперь наблюдаю, как мое собственное, улучшенное злобной магией отражение играет в нежные чувства с королем, а я…
Я пнула ближайшее зеркало, но удар лишь глухо, бессильно отозвался в костяшках пальцев, а стекло лишь звякнуло, как насмешливая похвала. И не треснуло. Ни на милиметр.
А я сижу здесь, в этой проклятой, блестящей ловушке, и… и…
В груди, прямо под ребрами, что-то жгло. Не просто гнев. Не просто обида. Что-то острое, колючее, тяжелое, как раскаленный шар. Оно перекатывалось, обжигая изнутри.
Ревнуешь.
Слова пронеслись в голове не мыслью, а приговором. Четким, неоспоримым. Да, именно так. Ты ревнуешь. Как последняя, наивная дурочка из тех дешевых, слезливых романов, над которыми ты всегда смеялась. Ревнуешь своего несостоявшегося мужа к самой себе. Только не к себе, а к… пародии. И от этого было еще противнее.
Я зажмурилась, пытаясь вытеснить картинку. Но она врезалась в веки, как клеймо: Эдрик, склонившийся к ней. Не к королеве, не к символу. К женщине. Его пальцы, обычно такие уверенные, дрожащие в сантиметре от ее щеки. Нежность в его взгляде — та самая, которую я никогда не видела направленной на себя. Или видела, но не признавала?
Черт возьми, да что со мной, в конце концов, не так?!