Марк.

Переворот.

Полнолуние.

Слова крутились в голове, как ядовитые змеи.

– Ваша светлость?

Я вздрогнула. Лилиана стояла рядом с еще одним платьем – на этот раз белым, как снег перед казнью.

– Король просил...

– Знаю.

Я не двигалась, глядя, как внизу двое слуг что-то шепчутся, бросая странные взгляды на лестницу.

Они здесь.

Среди нас.

И я должна была решить – говорить Эдрику...

Или молчать.

Полночь.

Я сидела за письменным столом, закусив губу, пока перо скользило по бумаге. Каждое словодавалось с трудом – не потому что я не знала, что написать, а потому что боялась, что почерк выдаст меня.

"Ваше Величество,"

– начало выглядело слишком официальным. Я смяла лист и бросила в камин.

"Эдрик,"

– это было уже слишком личное. Второй лист полетел вслед за первым.

В конце концов я сдалась и написала просто:

"На балу в полнолуние готовится переворот. Осторожнее с теми, кому доверяете."

Ни подписи. Ни намёка.

Я свернула записку в тугой свиток, обожгла сургучом (он почему-то застыл голубым – моя магия снова вырвалась наружу) и придавила обломком серебряной запонки.

Теперь – доставить.

Тёмные коридоры дворца казались пустыми, но я знала – стража где-то рядом. Я прижаласьк стене, затаив дыхание, когда вдалеке раздались шаги.

Ещё один поворот.

Лестница вниз.

И вот он – кабинет короля.

Дверь была приоткрыта – глупость или ловушка?

Я прислушалась.

Тишина.

Быстро проскользнула внутрь.

Кабинет пахнул дымом и старыми книгами. На столе – кипы бумаг, карты с отметками, полупустой бокал вина.

Я положила письмо ровно по центру, там, где он точно увидит.

И тут – скрип.

Я замерла.

Где-то за дверью – голоса.

Его голос.

Сердце упало в пятки.

Я рванулась к потайной двери для слуг – крохотной, почти незаметной в панели.

Едва успела.

Дверь в кабинет распахнулась в тот момент, когда я уже скрывалась в узком проходе.

Последнее, что я увидела – его руку, берущую моё письмо.

Час спустя я прильнула к замочной скважине его кабинета.

Он сидел за столом, вертя мою записку в пальцах.

Ни гнева. Ни удивления.

Только лёгкая тень на лице, когда он поднёс сургуч к свету и рассмотрел голубой оттенок.

Моя магия.

Но он не догадался.

Или сделал вид?

Бальный зал замер, когда он появился на лестнице.

Король.

Мой король.

И мой гнев.

Он спускался медленно, будто давая всем рассмотреть себя – и понять, что сегодня не ночь для игр.

Чёрный мундир, расшитый серебром, облегал его широкие плечи так плотно, что я видела, как мышцы напрягаются под тканью. Плащ – тяжёлый, бархатный, цвета ночи перед бурей – волочился за ним, словно живая тень.

Его лицо – резкое, беспощадное – было идеально в своём холодном гневе. Высокие скулы, твёрдый подбородок, губы, сжатые в тонкую линию.

А глаза...

Золотые.

Горящие.

Прямо на меня.

Я стояла внизу, в своём белом платье (таком невинном, таким лживом), с голыми плечами, с распущенными волосами (Лилиана так и не успела их заплести), и чувствовала, как всё во мнехочет отпрянуть.

Но я не двинулась.

Он подошёл так близко, что я чувствовала его дыхание – горячее, гневное.

– Ваше Величество, – я сделала реверанс, ниже, чем требовал этикет.

Он не поднял меня.

Толпа затаила дыхание.

– Ты опоздала, – его голос резанул тишину.

– Простите.

– Ты не просишь прощения.

Я подняла глаза.

Ошибка.

В его взгляде было что-то, от чего сжался желудок.

– Мы поговорим позже, – он прошептал так тихо, что только я услышала. – А сейчас – улыбайся, принцесса.

Его рука охватила мою талию, грубо, властно, и повернула меня к гостям.

Улыбайся.

Лги.

Как он.

Его рука обжигала мой стан даже сквозь перчатки.

Мы кружились в центре зала под медленные, тягучие звуки вальса, и я чувствовала, как сотни глаз впиваются в нас – жадных, любопытных, расчетливых.

Он вел меня слишком уверенно, слишком властно, будто мы не танцевали, а сражались.

Я запрокинула голову, чтобы взглянуть ему в лицо – и задохнулась.

Лунный свет, падающий из высоких окон, высекал на его чертах резкие тени: идеальную линию скул, твердый подбородок с едва заметной ямочкой, губы, которые сейчас были сжаты, но я помнила, как они выглядели, когда он смеялся(редко, тихо, только для себя).