Тьма сгустилась в комнате внезапно, будто чья-то невидимая рука захлопнула ставни на солнце. Она была не просто отсутствием света — она была плотной, тяжелой, почти осязаемой. Живой. Она обволакивала, давила на виски, заставляла сердце биться чаще, глуше.

Я замерла посреди ковра, только что протянув руку к камину, где тлели дрова. Мурашки, острые и холодные, побежали по спине, скользнув под тонкую ткань ночной рубашки.

— Эдрик?

Голос прозвучал слишком громко в этой внезапной тишине.

— Молчи.

Его ответ был тихим, но с такой силой команды, что слова застряли у меня в горле. И тут его рука — не просьба, не приглашение, а железная хватка — схватила мое запястье. Его пальцы обжигали кожу, будто он только что вытащил их из самого сердца огня. В полной темноте, казалось, они светились кроваво-красным, как раскаленные угли.

Где-то в комнате — у потолка, в углу — упала капля.

Звук был густым, влажным, неестественно громким.

Еще одна.

Не спеша. С размеренным, зловещим интервалом. Тяжелая, будто падала не вода, а что-то гуще.

— Это не дождь, — прошептала я, и собственный шепот показался мне чужим.

— Уходи. Сейчас.

Он рванул меня от камина, толкая в сторону двери в его внутренние покои — единственный выход из этой ловушки. Но я уперлась пятками в мягкий ворс ковра.

— Что здесь?! — голос сорвался на полтона выше, выдавая страх, который я пыталась задавить. — Что это за звук? Что ты скрываешь?!

— Сейчас не время для вопросов, Алиса.

— Тогда когда?! — выкрикнула я, и в голосе прозвучала не только злость, но и отчаянная, детская обида на эту вечную тьму, на эти секреты, что висели между нами толще этих стен.

— ЗАВТРА.

Его голос обрушился на меня, как удар. Низкий, гулкий, наполненный такой неоспоримой, железной волей, что воздух в комнате, казалось, задрожал. В нем не было крика. Была абсолютная, холодная власть.

— В семь утра, как только ворота откроются, ты сядешь в карету и поедешь в нижний город. Будешь улыбаться. Будешь кивать. Будешь раздавать милостыню и слушать их благодарности. Будешь играть свою роль. Безупречно. Как будто ничего не произошло.

Тишина, воцарившаяся после его слов, была хуже любой капли. Она была давящей, густой, лживой. Она была полна всего, что он не сказал.

Я вырвала запястье из его хватки. Кожа пылала, будто остался ожог. Не глядя на него, я шагнула к двери. Рука нащупала холодную бронзу ручки.

— Хорошо, — сказала я, и это слово было таким же плоским и безжизненным, как его приказ.

Но на пороге я обернулась. Он уже не стоял рядом. Он был у огромного окна, его высокий, прямой силуэт растворялся, размывался в холодном, мертвенном свете луны, пробивавшемся сквозь стекло. Он смотрел не на меня. В никуда. Или в самое сердце этой внезапной тьмы.

— Но если завтра, после этой клоунской поездки, я не получу своих ответов...

Он не повернулся. Только его голос донесся, тихий, усталый, с той самой знакомой, ледяной насмешкой, которая резала хуже любого ножа.

— Ты что-то сделаешь? — спросил он, и в вопросе не было страха. Было лишь пресыщенное любопытство.

— Да, — ответила я просто.

— И что именно, моя непокорная королева? — в его тоне прозвучала почти что скука. — Устроишь истерику? Разобьешь еще один фамильный сервиз? Напишешь гневное письмо моим советникам?

Я улыбнулась там, в дверном проеме. Улыбка была без единой искорки тепла или радости. Это было оскалом. Обещанием.

— Я сбегу.

На мгновение воцарилась тишина. Даже те мерзкие капли перестали падать.

— Сбежишь, — повторил он без интонации.

— Да. И знаешь что? — я сделала паузу, наслаждаясь гнетущей тишиной, которую создали мои слова. — Я захвачу с собой те самые черные розы, что ты так лелеешь в оранжерее. Каждую. Вырву с корнем. И оставлю тебе вместо них только голую, выжженную землю. Чтобы ты помнил.

И, не дожидаясь ответа, я вышла, захлопнув за собой тяжелую дверь. Но не прежде, чем услышала — или мне показалось? — очень тихий, сухой звук. Похожий на то, как сжатый кулак медленно разжимает пальцы, кость за костью.

Меня будили на рассвете.

Первое, что я увидела – три горничные, выстроившиеся у моей кровати с выражением лиц, как у палачей, готовящихся к казни.

– Ваша светлость, – проскрипела старшая из них (та, что всегда смотрела на меня, будто я украла её любимую ложку). – Вам нужно готовиться к выезду.

Я приподнялась на локтях, с трудом фокусируя взгляд на окне, где едва-едва розовели первые лучи.

– Сейчас... пятый час утра?

– Четыре сорок пять, – поправила другая, уже раскладывая на стуле что-то стесняющее дыхание.

Я застонала и повалилась обратно на подушки.

– Убейте меня.