И в этот самый момент, словно в ответ на это признание (или вызов), где-то в лабиринте бесконечных, разбитых, искаженных отражений, на самом его краю, мелькнуло что-то. Не движение. Не свет. Знакомый узор. Потускневшая, простая деревянная рама. Запотевшее, покрытое вековой пылью стекло. А за ним — грубые, темные бревна, паутина и очертания старого стола.

Старое зеркало.

В охотничьем домике.

Марк был прав. Он указал путь.

Адреналин, холодный и острый, как лезвие, ударил в кровь, сметая остатки паники и нерешительности. Ярость сфокусировалась. Страх превратился в топливо.

Я повернулась туда, где мелькнул образ, и медленно, целенаправленно пошла на него, не обращая внимания на свои отражения, ухмыляющиеся или плачущие по сторонам.

Ну что ж, Алианна, — прошептала я, и в голосе зазвучала та самая дерзость, что была моим щитом с детства. — Ты любишь игры? Особенно — когда все карты на столе? Поиграем. Только учти, я всегда жульничаю.

Я стояла перед треснувшим, потемневшим от времени зеркалом, в котором смутно угадывались очертания знакомого хаоса: грубые бревна стен, покосившийся стол, свертки паутины в углах. Охотничий домик. Наконец-то.

Так, Алиса, дыши. Сосредоточься. Если эта зеркальная тварь может свободно проходить сквозь стекло, как сквозь дверь, значит, это возможно. Просто… еще один портал. Только тоньше. Опаснее.

Я медленно прижала ладонь к холодной, пыльной поверхности. Стекло было не просто холодным. Оно было… глухим. Неживым. В отличие от тех зеркал в ее лабиринте.

Надо просто… поверить, что это возможно. Перестать видеть преграду. Перестать бояться, что ты навеки застрянешь где-то между.

Стекло под пальцами затрепетало. Не как поверхность воды, а как натянутая кожа барабана от легкого удара. Оно сопротивлялось.

— Вот ты где, сестренка! Сбегаешь, не попрощавшись?

Голос разрезал тишину зазеркалья, как нож. Я резко обернулась, оторвав руку. В проходе между двумя искажающими зеркалами стояла Алианна. Но ее облик был нестабилен. Он колебался, плыл, как мираж на раскаленном воздухе. То это были мои черты, точь-в-точь, то проступало ее истинное лицо — чуть более острые скулы, глаза чуть шире и пустыннее, губы тоньше и жестче. Она была похожа на плохо склеенную коллаж из двух личностей.

— Уже сдаешься? Решила, что легче просто исчезнуть? — она сделала плавный, скользящий шаг вперед, и вокруг нее воздух замерцал, как над горячим асфальтом.

Я оскалилась, чувствуя, как ярость, чистая и простая, вытесняет последние сомнения.

— Ты что, специально пришла проводить меня до двери? Какая любезность. Или просто боишься, что я наконец-то выберусь и испорчу твой маленький спектакль?

— О, — она протянула звук, и ее голос зазвучал с двойным эхом — моим и ее. — Я просто не могу пропустить кульминационный момент. Момент, когда ты, наконец, осознаешь свое бессилие и… сломаешься. Надеюсь, это будет зрелищно.

Я повернулась к зеркалу с домиком спиной. Полностью. Доверив ей свой незащищенный затылок. Жест был демонстративным, оскорбительным.

— Знаешь, в чем твоя главная проблема, кроме очевидного отсутствия оригинальности?

— Просвети меня, — она замерла, любопытство на мгновение победило злорадство.

— Ты тратишь чудовищно много времени на монологи и самолюбование. Прямо как плохой актер, который боится, что публика забудет, кто здесь главный злодей. Это утомительно.

И, не дав ей ответить, я шагнула назад.

Не отступая. Не прыгая. Просто шагнула назад, как шагают из комнаты, уверенные, что за спиной — не бездна, а твердый пол.

В последнее мгновение падения, когда мир перевернулся, я увидела, как ее лицо — то мое, то ее — исказилось не яростью, а чистой, неподдельной яростью. И… удивлением? Потом —

Холод. Пронизывающий, до костей. Не вода, а абсолютное отсутствие тепла.

Темнота. Густая, беззвездная, давящая.

И чувство бешеного, бесконтрольного падения сквозь слои чего-то вязкого.

БАХ.

Удар был оглушительным и очень, очень реальным. Я рухнула на что-то твердое, пыльное и невероятно желанное. Воздух вырвался из легких с хрипом. Весь мир закружился, зазвенел в ушах.

— Ну наконец-то! Я уже думал, тебя там съели, или ты решила остаться, чтобы подразнить свою злобную копию!

Голос. Грубый, знакомый, полный облегчения и привычного сарказма. Марк.

Я с трудом подняла голову. Передо мной, прислонившись к гнилой стене, стоял он. Настоящий, живой, немного потрепанный, с кружкой какого-то мутного пойла в одной руке и довольной, ухмыляющейся рожей. В углу валялись пустые бутылки и объедки — следы его долгого дежурства.

Я поднялась, потирая ушибленное бедро и локоть. Боль была прекрасной. Она означала, что у меня снова есть тело. Настоящее.

— Ты… ты ждал меня здесь? Все это время?