– Король запретил, – сухо ответила третья, хватаясь за шнуровку корсета.

Час спустя я стояла как истукан, пока вокруг меня кружил вихрь из лент, булавок и припудренных париков.

Комната утопала в утреннем свете – золотые лучи играли на:

Горах шёлковых тканей (фиолетовых, серебряных, цвета «утренней зари» – что бы это ни значило)

Десяти парах перчаток (от «едва касающихся запястья» до «арестуют за непристойность»)

Целом зверинце брошей (птицы, драконы, что-то с рубиновыми глазами, которое смотрелона меня слишком осмысленно)

– Выбирайте, ваша светлость, – Лилиана (единственная, кто ещё не пытался меня задушить) поднесла к моему лицу две ленты.

– В чём разница?

– Эта – затканная настоящими слезами русалок.

– ...а эта?

– Просто шелк.

Я покачала головой, чувствуя, как тяжелеют волосы от бессчётных шпилек.

– Дайте ту, что не плачет.

Ещё тридцать минут – и я уже стояла перед зеркалом, не узнавая себя.

Платье – фиалкового оттенка, с серебряными прожилками, которые искрились при движении.

Причёска – завитки и локоны, увенчанные миниатюрной диадемой (почему-то ледяногооттенка).

Лицо – бледное, с лёгким румянцем (нанесённым, видимо, кирпичом).

– Ну что? – я повертелась, наблюдая, как шлейф плывёт за мной, словно живой.

Лилиана улыбнулась.

– Вы выглядите...

– Как торт на королевской свадьбе?

– ...как настоящая принцесса, – вздохнула она.

Дверь открылась без стука.

Он стоял на пороге – всё в том же чёрном, но сегодня мундир отливал серебром, а плащ стелился по полу, будто тень.

Наши взгляды встретились в зеркале.

– Готовы?

Я прикусила губу, чувствуя, как диадема впивается в кожу.

– Нет.

– Идеально, – его губы дрогнули. – Значит, пора.

Карета оказалась черной.

Конечно же.

Глубокого, роскошного черного оттенка, с серебряными узорами, которые переплетались по бокам, как замерзшие ветви. Внутри – бархатные сиденья цвета ночи, испещренныекрошечными вышитыми звездами.

Я замерла на ступеньке, раздумывая, не сбежать ли прямо сейчас.

– Садись.

Эдрик уже ждал внутри, откинувшись на спинку, его пальцы лениво барабанили по темному дереву подлокотника.

Я вздохнула и вплыла внутрь, стараясь не запутаться в собственном шлейфе.

Дверь захлопнулась с глухим звуком.

И началось.

Молчание.

Густое.

Давящее.

Карета тронулась, мягко покачиваясь на неровностях дороги. Я смотрела в окно, где проплывали стены замка, солдаты у ворот, первые горожане, высыпавшие на улицы в ожидании процессии.

Он смотрел на меня.

Я чувствовала этот взгляд – тяжелый, неотрывный, будто пригвождающий к месту.

– Ты можешь перестать, – наконец не выдержала я.

– Что?

– Смотреть. Как будто я собираюсь выпрыгнуть на ходу.

Его брови чуть приподнялись.

– Ты собираешься?

Я скосила глаза на дверцу – массивную, крепкую, с замысловатым замком.

– Нет.

– Тогда нет причин переставать.

Опять молчание.

Я сжала складки платья, чувствуя, как ткань шелестит под пальцами.

За окном мелькали первые лавки, разноцветные флаги, лица – любопытные, оживленные.

А в карете – тишина.

Только:

Тихий скрип колес.

Ровное дыхание Эдрика.

Мои нервы, натянутые как струны.

– Ты должен был сказать мне, чего ожидать, – прорвалось у меня.

Он не ответил сразу.

Потом – едва заметный вздох.

– Ты выйдешь.

– Улыбнешься.

– Скажешь две фразы.

– Вернешься.

Я раскрыла рот, чтобы возмутиться, но карета резко остановилась.

Дверь распахнулась, и шум толпы врезался в нашу тихую крепость, как волна.

Эдрик наклонился ко мне, его губы почти коснулись уха:

– А теперь – притворись, что любишь меня.

Толпа гудела вокруг меня, как огромный живой организм.

Я стояла на ступенях кареты, чувствуя, как сотни глаз впиваются в меня:

Дети с разинутыми ртами, тянущие руки

Старики, щурящиеся сквозь морщины

Женщины, оценивающе разглядывающие мой наряд

Но вдруг – что-то перехватило дыхание.

В третьем ряду, между двумя высокими торговцами, мужчина смотрел прямо на меня.

Его глаза.

Серые.

Знакомые.

Как будто я знала их всю жизнь.

Я замерла, чувствуя, как сердце забыло биться.

– Ваша светлость? – Лилиана осторожно тронула мой локоть.

Я моргнула – и мужчина исчез.

Там, где он стоял, теперь была лишь пустота.

– Алиса.