почувствовала

— что его взгляд, темный и пронзительный, скользнул не по стеклу, а сквозь него. Прямо в щель. Прямо на меня, застывшую в темноте.

Он не может меня видеть. Это невозможно. Решетка скрыта, я в полной тьме. Это паранойя, игра света и тени, мое собственное воображение, разгоряченное страхом и… чем-то еще.

Но что-то в этом взгляде, в этой внезапной, мимолетной остановке, заставило меня затаить дыхание. Воздух в легких застыл, превратившись в лед. Казалось, он не просто смотрит, а

ощущает

. Присутствие. Нарушение в привычном порядке его одиноких приготовлений.

— Ваше величество? — раздался голос из-за двери, резкий и почтительный, разрушив хрупкое напряжение.

Эдрик вздрогнул, словно его выдернули из глубокого, подводного течения мыслей. Он медленно отвел взгляд от зеркала.

— Войдите.

Дверь открылась, и вошел капитан королевской стражи, человек с честным, усталым лицом и прямой спиной.

— Все готово к приему, ваше величество. Гости начинают собираться в Большом зале.

— Хорошо, — Эдрик кивнул, но его голос звучал отстраненно, глухо, будто доносился из-за толстой стеклянной стены. Он повернулся от зеркала, и теперь я видела его в профиль, освещенного косыми лучами луны.

— Ваше величество… — капитан заколебался, что было для него несвойственно. — Вы… выглядите уставшим. Не прикажете ли отложить…

— Нет, — ответил Эдрик резко, почти отрывисто. Потом, смягчив тон, добавил: — Благодарю за заботу, капитан. Это не усталость. Просто… мысли.

Он снова повернулся к окну, его профиль четко и резко вырисовывался на фоне бархатно-черного, усыпанного звездами неба. Он казался одиноким маяком в ночи.

— Мне снились сны, капитан. Последние ночи. Странные сны.

Капитан почтительно промолчал, давая королю говорить.

— О чем, ваше величество, если не секрет? — спросил он наконец, тихо.

Эдрик задумался. Его пальцы, лежавшие на подоконнике, медленно сжались в кулак, костяшки побелели.

— О том, что я потерял что-то… важное. Что-то, чего даже не осознавал, пока это не исчезло. — Он сделал паузу, и в тишине комнаты его слова повисли, тяжелые и значимые. — Как эхо в пустой комнате. Как знакомый запах, который уже не вернуть. Ощущение… что часть мира сдвинулась с места, а я даже не заметил, когда.

Мое сердце не просто застучало. Оно, казалось, вырвалось из груди и упало в пропасть, оставляя после ледяную, звонкую пустоту. Он говорил обо мне. Не о королеве, не о символе. О той колючей, непокорной, живой силе, что ворвалась в его жизнь и так же внезапно исчезла, оставив после себя лишь идеальную, бездушную копию. Он чувствовал это

отсутствие

на уровне, более глубоком, чем разум.

Капитан смущенно кашлянул, явно не зная, как реагировать на такие откровения от своего обычно сдержанного повелителя.

— Возможно, ваше величество, это просто… предчувствие перед большим праздником. Нервы. Все будет хорошо.

— Возможно, — Эдрик вздохнул, и в этом вздохе была такая бездонная, неприкрытая тоска, что у меня в горле встал ком. — И все же…

Он не закончил. Просто стоял, глядя в ночь, сжав кулаки, будто пытаясь удержать то, что уже ускользнуло сквозь пальцы.

Мне захотелось… Боги, чего только мне не захотелось в тот миг. Выскочить из укрытия. Крикнуть: «Я здесь! Это я! Ты не ошибся!» Обнять его, чтобы доказать, что я настоящая, что тоска его не напрасна. Глупо. Опасная, детская, самоубийственная глупость.

Я стиснула зубы так, что челюсть заныла.

Нет. Не сейчас. Не так.

Я отступила от решетки, отпустив гобелен, когда Эдрик, словно собравшись с силами, резко развернулся от окна. Он взял со стула тяжелую королевскую мантию, отороченную темным мехом, и одним привычным движением накинул на плечи. Ткань легла на него, как вторая кожа, завершая превращение уставшего человека в монумент власти.

— Пойдемте, капитан, — сказал он, и голос снова стал ровным, твердым, лишенным тех трещин, что были секунду назад. — Не будем заставлять наших гостей… и королеву ждать.

Он вышел, капитан — за ним. Дверь закрылась с мягким, но окончательным щелчком.

В опустевшей комнате остался лишь лунный свет да легкий шлейф аромата — дорогой кожи, древесного мыла и чего-то неуловимого, знакомого до боли. Его запах.

Я прижала ладонь к груди, пытаясь унять бешеный галоп сердца, которое, казалось, хотело выпрыгнуть и помчаться вслед за ним.

Скоро, Эдрик

, — прошептала я мысленно, и слова были не обещанием, а клятвой, вырезанной лезвием решимости на внутренностях. —

Скоро ты увидишь не эхо. Не тень. Ты увидишь правду. Даже если она придет к тебе в черном бархате и с запахом бунта.