Вдруг его лицо появилось прямо перед зеркалом за стойкой, так близко, что я инстинктивно отпрянула в своем заточении. Он прищурился, вглядываясь не в свое отражение, а

сквозь

него. Прямо на меня.

— Если ты меня слышишь… — он говорил почти беззвучно, шевеля губами, и я читала слова, — …ищи зеркало. В старом охотничьем домике. В лесу, к востоку от Черного ручья. Помнишь?

Я кивнула, забыв, что он не видит. Помнила. Убогое, полуразрушенное строение, куда мы однажды забрели, спасаясь от грозы. Там действительно висело кривое, покрытое пылью зеркало…

За его спиной появился свет — хозяин корчмы, бормоча проклятия, пришел с новой зажженной свечой.

— Ты чего это, с ума сошел, парень? — проворчал он, оглядывая Марка, прильнувшего к зеркалу. — Разговариваешь со своим отражением? Вино-то у нас сегодня как раз хорошее!

Марк резко обернулся, и на его лице мгновенно расцвела дурашливая, пьяная улыбка. Он пошатнулся для верности.

— Да так… проверяю, не искривленное ли оно, — забормотал он, размахивая рукой. — А то мне померещилось, будто у меня нос набок съехал от вашего… э-э-э… особенного напитка. Вино, говорите? На вкус как будто сапожный крем с примесью ностальгии…

Пока хозяин, фыркая, расставлял свечи по местам и бросал на Марка неодобрительные взгляды, Марк последний раз обернулся к зеркалу. Он не сказал ничего. Просто встретился со мной взглядом — тем самым, острым и понимающим — и незаметно, одним движением, провел указательным пальцем по пыльной поверхности стекла. Сверху вниз. Будто ставя жирную, невидимую точку в нашем кратком разговоре.

Договорились.

Зеркало в моем зазеркалье, через которое я наблюдала за ним, начало мутнеть, терять четкость. Связь, такая хрупкая, рвалась. Картинка корчмы поплыла, растворилась в серебристой ряби.

Охотничий домик… К востоку от Черного ручья…

Я отступила от своего окна в мир, чувствуя странное, теплое чувство в ледяной груди. Не надежда — нет, это было бы слишком громко. Но что-то вроде… уверенности. Хоть кто-то в этом безумном мире оказался не идиотом. Хоть кто-то

узнал

.

Теперь оставалось только одно — найти способ выбраться из этой зеркальной ловушки и добраться до того самого домика. И, кажется, глядя на бесконечные, перекрученные отражения себя самой, на искаженную геометрию этого места, я начинала понимать, как это сделать. Зазеркалье жило по своим законам. И если Алианна использовала зеркала как двери… почему бы мне не использовать их как… инструмент?

Время в зазеркалье текло не как вода, а как густая, липкая смола — то растягиваясь в бесконечную, однообразную муку, где каждый взгляд на собственное отражение был пыткой, то внезапно сжимаясь в мгновения панического поиска. Я уже потеряла счет всему — дням, часам, ударам сердца. Бесцельно бродя между бесконечных, треснувших отражений, в которых мелькали обрывки знакомых сцен: лица придворных, темные коридоры Лориэна, даже Марк, слонявшийся где-то на окраинах города. Но никогда — никогда! — я не находила того самого, нужного отражения охотничьего домика.

И вот, когда отчаяние начало превращаться в тупое, безразличное оцепенение, и я уже занесла ногу, чтобы в очередной раз, просто от злости, пнуть ближайшее стекло, воздух передо мной дрогнул.

Не просто заколебалось отражение. Сама ткань этого иллюзорного пространства содрогнулась, как поверхность воды от брошенного камня.

— Скучаешь по дому, милая?

Передо мной, в большом, богато обрамленном зеркале, стояла она.

Алианна.

Но не в тронном зале, не в каком-то ритуальном помещении. В

моей

комнате. В покоях королевы в Лориэне. На ней было мое платье — простое, удобное, из мягкой серой шерсти, которое я носила по утрам. Она стояла посреди беспорядка, который я оставила… сколько времени назад?

Она с видом критика осмотрела комнату, провела пальцем по спинке моей резной деревянной расчески, лежавшей на туалетном столике. Потом подняла с брошенного на стуле пояса, поиграла его кончиками. Ее взгляд упал на мою белую рубашку, небрежно висевшую на спинке кресла. Она подняла ее, прижала к лицу, будто вдыхая запах, и притворно застенчиво прикрыла рот ладонью.

— Как небрежно ты ведешь хозяйство… Твой король, должно быть, в ужасе от таких привычек. Хотя, — она бросила рубашку обратно, — кто знает, может, это его и привлекает? Странный вкус.

Я стиснула зубы до боли, чувствуя, как гнев, жгучий и живой, начинает растапливать лед отчаяния в жилах. Но промолчала. Наблюдала.

Алианна улыбнулась — моей улыбкой, но с добавлением какой-то слащавой, дешевой театральности — и плюхнулась на мою кровать. Не села, а именно плюхнулась, развалившись с преувеличенной, вульгарной небрежностью, которой я бы никогда не позволила себе даже наедине.