— О ДА! — кухарка зловеще, победно ухмыльнулась, и ее глаза сверкнули. — Видно, твои «таланты» его величество развеселили. Значит, будешь продолжать. Каждый день. А на сегодня… — она ткнула толстым пальцем в сторону погреба, — …вина принесешь. А завтра с утра — за десерт. Новый. И чтобы не взрывался. Или, — ее голос стал сладким, как сироп из крапивы, — вся рыба в королевских прудах будет ждать твоих нежных ручек.

Я посмотрела на свои перепачканные в муке, в луковом соку, в саже руки. Потом на дверь, куда только что ушел Эдрик, этот загадочный, невыносимый человек, который улыбнулся моему провалу. Потом на торчащий из печи черный памятник моему кулинарному бессилию.

Ну вот. Теперь у меня есть веская причина. Не просто вернуть свою жизнь. Не просто спасти королевство от злой двойницы. Нет. Теперь я точно, бесповоротно, должна убить Алианну. Как можно скорее. Или себя. Или, что более вероятно, обоих сразу. Потому что альтернатива — вечность чистить рыбу и взрывать печи. А я, кажется, начинаю ненавидеть рыбу больше, чем зеркала.

Я плюхнулась на жесткую, колючую соломенную подстилку в своей крошечной, душной каморке под кухней. От всего тела пахло гарью, луком, слезами и полным, тотальным поражением. В ушах все еще стоял грохот Брониславиных криков и треск горящего бисквита.

Ну вот, Алиса. Итоги дня. Ты, маг первого круга (наскоро присвоенный самой себе титул), укротительница огненных спиралей и разрыватель тканей реальности, сегодня умудрилась:

Поджечь королевскую кухню, чуть не устроив пожар в сердце Лориэна.

Изобрести и успешно испытать новый вид биологического (а может, и химического) оружия в форме обугленного пирога.

И, в качестве главного достижения, вызвать самую настоящую, живую, едва заметную улыбку у самого угрюмого, замкнутого и не склонного к веселью короля во всей истории этого, и без того невезучего, королевства.

Я застонала, как раненый зверь, и накрыла лицо руками, чувствуя, как жар стыда заливает кожу под ладонями.

Стоп. Погоди. Перемотай.

Что?

— Нет-нет-нет, — зашептала я вслух в темноту, пытаясь переубедить саму себя. — Он не улыбался. Это был… нервный тик от усталости. Или спазм лицевого нерва от запаха гари. Может, он вспомнил что-то смешное, совершенно постороннее! Или ему привиделось, как Алианна душит его во сне своей идеальной, фальшивой нежностью! Да, именно так!

Тишина в каморке была абсолютной. Даже мыши, обычно деловито шуршавшие в углу, замолчали, словно прислушиваясь к моему жалкому, внутреннему бреду.

— Ладно, — капитулировал внутренний голос, звучавший подозрительно разумно. — Допустим, он все-таки улыбнулся. Искренне. Ну и что с того? — я села на кровати, обращаясь к воображаемому, саркастичному собеседнику (очень похожему на Марка). — Это же абсолютно ничего не значит! Он просто… оценил масштаб катастрофы! Ценитель абсурда! Любой нормальный человек хоть чуть-чуть, да улыбнулся бы, увидев такой эпический кулинарный апокалипсис и физиономию кухарки, готовой сожрать виновницу торжества вместе с подгоревшим тортом!

Где-то далеко, наверху, сквозь толщу камня и дерева, донесся смех — звонкий, женский, довольный. Алианна. Она смеялась. С ним. Или над чем-то, что он сказал. Или просто потому, что могла.

Я сжала кулаки так, что ногти впились в загрубевшую кожу ладоней.

— Вот видишь! — прошипела я в темноту, и голос прозвучал хрипло, зло. — Он сейчас там. С ней. И… и…

И что? И ужинает? Смеется? Смотрит на нее тем же взглядом, который сегодня на секунду скользнул по мне, задержавшись на моих перепачканных щеках?

Я повалилась на спину, уставившись в темный, закопченный потолок, по которому ползли причудливые тени от лунного света в щели под дверью. Солома кололась подо мной.

Черт возьми, Алиса, — подумала я с беспощадной ясностью. — Да когда же ты успела так глубоко, так безнадежно вляпаться? В кого? В этого ледяного, сложного, опасного человека, который даже не знает, кто ты на самом деле? Который обнимает твою тень и улыбается твоему позору?

— Это не любовь, — твердо, почти громко, сказала я пустому, безразличному помещению. Слова прозвучали как заклинание, как оберег. — Это… профессиональный интерес! Да! Он же, в каком-то извращенном смысле, мой… работодатель! Я на его кухне работаю! Он просто оценил… уникальность работника! Редкий кадр, способный на такое!

Тень на стене от дверной щели покачивалась, удлинялась и укорачивалась, словно призрак, тихо смеющийся над моими жалкими попытками самообмана.