Внезапно символы на стенах, по которым я скользнула взглядом, вспыхнули. Не голубым, а густо-алым, как запекшаяся кровь. Свет был коротким, ядовитым.

И тут же за спиной, с той стороны двери, раздался первый удар. Не просто стук. Это был глухой, мощный удар, от которого содрогнулись стены и с потолка посыпалась труха.

Второй последовал почти мгновенно. Дверь затрещала по швам.

Над нависшим грохотом, над воем снаружи, Марк крикнул, и его голос перекрыл всё:

— А может, попробуешь вспомнить БЫСТРЕЕ?!

Дверь сотрясалась под ударами, превращаясь в трепещущий, скрипящий щит между нами и тем, что жаждало войти. А Марк смотрел на меня через всю эту качающуюся комнату, и в его взгляде не было страха перед нападающими. Там была холодная, острая ярость, смешанная с таким глубоким разочарованием, будто я только что снова воткнула ему нож в спину.

— Хватит притворяться, Алианна.

Имя, которым он меня назвал, прозвучало как обвинение. И было чужим.

— Я не притворяюсь! — выкрикнула я, и голос сорвался от ярости и отчаяния, смешавшихся в один клубок.

— Тогда скажи мне, — он сделал шаг, затем еще один, игнорируя грохот за дверью. Его голос упал, стал тише, но от этого только опаснее. Медленным, отчетливым, словно вбиваемым гвоздям. — Какого цвета были обои в твоей спальне, когда тебе было семь лет?

Вопрос застал меня врасплох. Я замерла. Воздух перестал поступать в легкие.

Откуда я, черт возьми, должна это знать? Память — это серое, пустое полотно, затянутое туманом с того самого момента, как я очнулась в лесу. Все, что было раньше — сплошная слепая зона.

— Я... — начала я, и мой голос прозвучал жалко и неуверенно.

— Золотые, — он перебил, не отрывая от меня пронзительного взгляда. Слово было мягким, но оно ударило с силой пощечины. — С вышитыми серебряными лилиями. Искусной работы. Багровый бархат для контраста. Ты ненавидела их. Потому что в полнолуние, когда лучи падали под углом, серебро светилось фосфоресцирующим призрачным светом. И тебе казалось, что лилии — это глаза, и они следят за тобой из темноты. Ты требовала их содрать.

Внутри, глубоко в груди, что-то дрогнуло и сорвалось с места. Не воспоминание — ощущение. Прохладная шелковистость ткани под пальцами. Холодный, немигающий свет, пробивающийся сквозь ночь. Чувство беспокойства, такого острого, что хотелось закричать.

— Это... — я попыталась выговорить, но язык заплетался.

— А в день твоего десятилетия, — он продолжал наступать, его слова, как ледяные капли, проникали сквозь кожу, — ты украла ключи от винного погреба старого графа Фальконе. Выпила полбутылки какого-то темно-красного, терпкого вина, от которого першило в горле. А потом, шатаясь, убежала в ночной сад. Мы нашли тебя на рассвете. Ты спала в фонтане Тритона, обняв мраморную нимфу так крепко, будто это была твоя единственная подруга. Твоё праздничное платье размокло и плавало вокруг, как гигантская лилия.

Я отшатнулась, наткнувшись спиной на стену. Холодное дерево впилось в лопатки. Эти картины... они были не моими. Но почему они вызывали такой сильный, почти физический отклик? Я чувствовала запах старого вина и влажного мрамора. Чувствовала ледяную воду фонтана.

— Ты врешь, — прошептала я, но мой голос предательски дрогнул, выдавая слабость.

Марк ухмыльнулся. Но это не была его прежняя, самоуверенная усмешка. Это было что-то горькое, злое, почти отчаянное.

— Проверь, — бросил он коротко.

И словно по его команде, стена, к которой я прижалась, вдруг стала горячей. Не от огня в очаге — изнутри. Я вскрикнула и отпрыгнула.

Обернувшись, я увидела, что символы на стенах пылают теперь не просто алым, а густым, кровавым свечением. Они пульсировали, как раскаленные угли, и их свет выхватывал из глубокой тени в дальнем углу то, что было скрыто раньше.

Там, прислоненный к стене, стоял большой, покрытый пылью и паутиной портрет в массивной раме. На нем была изображена девочка в синем бархатном платье. Девочка с моим лицом. Но глаза... глаза на портрете смотрели прямо на меня — и в них плескалась та самая, дикая, голубая энергия, что лишь недавно проснулась у меня в руках.

Символы на стене вспыхнули не просто алым — они изверглись кроваво-багровым пламенем, которое не жег, а

растворял

. Каменная кладка под ними поплыла, потеряла твердость, превратившись в рябь на поверхности мутного, темного зеркала. Воздух завис, густой и тяжелый от запаха озона и старой магии.

Я застыла, вцепившись пальцами в грубый, зазубренный край стола, пока это кошмарное видение разворачивалось передо мной, затягивая в свою бездну:

Черный зал. Не просто темный — всасывающий свет. Бесконечные, словно костяные пальцы, колонны уходили ввысь, теряясь в клубящейся мгле под потолком.

И трон.