Инстинкт втолкнул страх куда-то глубоко. Я зажмурилась, не в мольбе, а просто от омерзения перед этой бледной, скребущей красотой, и инстинктивно подняла руки, как щит.

И мир взорвался.

Но не тьмой, а яростным, ослепительным голубым пламенем. Оно вырвалось не извне, а из самой глубины меня — яркое, жаркое, неудержимое. Сноп искр и чистой, дикой энергии ударил в приближающуюся тварь.

Существо взвыло. Звук был нечеловеческим, пронзительным и полным такой боли, что заставил содрогнуться даже этот проклятый лес. Оно отскочило, барахтаясь, его бледная кожа пузырилась, чернела и слезала длинными лоскутами, как старые, пропитанные плесенью обои.

Я разжала веки, ослепленная собственным светом, и смотрела на свои ладони. На них, в воздухе над кожей, еще плясали и гасли последние искры, отдавая легким, приятным теплом. И внутри, под грудью, где-то в самой сердцевине, что-то дрогнуло, повернулось, проснулось.

Что-то... знакомое. Давно забытое. Как мелодия из детства, которую никак не можешь вспомнить, но чей ритм отзывается в крови.

— Ну вот, — прозвучал голос Марка где-то рядом, но казавшийся далеким из-за звона в ушах. В его тоне не было удивления. Было лишь глубокое, усталое понимание, смешанное с горькой усмешкой. — Кажется, кто-то наконец-то решил проснуться. По-настоящему.

Мы бежали, и мои ладони еще пылали призрачным, угасающим голубым светом — будто в них запечатали осколки молнии. Лес, будто разозленный нашей дерзостью, сжимался вокруг, становясь все гуще и злее. Ветки хлестали по лицу с мстительной силой, оставляя на коже горячие, тонкие порезы — точно когти разъяренных кошек. А за спиной, не отставая, плыл тот самый, нечеловеческий вопль, который не утихал, а только обрастал новыми, визгливыми и хриплыми голосами, сливаясь в жуткий хор погони.

— Вот!

Голос Марка был резким, как щелчок. Он рванул меня за руку так, что я чуть не потеряла равновесие. Сквозь стену сплетенных ветвей, словно сквозь грязное стекло, проглядывало строение.

Избушка.

Если это слово можно было применить к этому нагромождению почерневших бревен и кривой соломы. Она стояла, покосившись набок, будто пьяная, стараясь не упасть. Единственное окно, затянутое пылью и паутиной, смотрело на нас пустым, мутным взглядом слепого глаза.

— О, просто восхитительно, — я вытерла тыльной стороной ладони свежую кровь, выступившую на подбородке. — Надеюсь, внутри нас ждет горячий травяной чай, печенье и гостеприимная старушка, которая не станет пытаться содрать с нас кожу, чтобы сшить себе новое одеяло?

Марк лишь фыркнул в ответ. Он не стал стучать. Резким, точным ударом ноги он высадил дверь. Та с надрывным, жалобным скрипом поддалась, будто давно ждала этого.

Нас окутала волна застоявшегося, тяжелого воздуха. В нем смешались запахи: сырая плесень, пыль, сладковатый душок сухих, ядовитых трав и что-то ещё — резкое, металлическое, знакомое.

Кровь.

Конечно, куда же без неё.

Внутри было ещё «уютнее». Одинокая комната. Стол, грубо сколоченный, был завален странными инструментами: изогнутыми ножами с зазубренными лезвиями, щипцами непонятного назначения, склянками с мутным содержимым. Ничего общего с рукоделием. В углу тлел костёр, над которым ещё висела железная чаша, — будто хозяин лишь на минуту вышел. Но главное — стены. Они были испещрены символами, выжженными или нарисованными чем-то тёмным. И когда я на них смотрела, краем глаза мне чудилось, что эти знаки… шевелятся. Медленно, словно черви под кожей.

Я медленно приподняла бровь, переводя взгляд на Марка:

— И ты абсолютно уверен, что это место… безопасно?

Марк уже возился с массивной деревянной балкой, служившей засовом, с силой вгоняя её в скобы. Его лицо было напряжённым, он бормотал что-то себе под нос, слова тонули в скрежете дерева по железу.

— Нет, — бросил он коротко, не глядя на меня.

— Замечательно, — прошептала я без всякой иронии.

И в этот момент снаружи донёсся вой. Не тот, что был раньше. Другой. Более низкий, полный голодной уверенности. И он раздался значительно ближе. Громче.

Я инстинктивно прижалась спиной к холодной, шевелящейся стене, чувствуя, как глубоко внутри, в самых прожилках, та странная сила снова начинает клубиться, нагревая кровь. Это было похоже на кипение.

— Марк, — голос мой звучал тихо, но чётко в наступившей перед новой бурей тишине. — Что это вообще было? В лесу… И это? — Я кивнула на свои руки.

Марк закончил с засовом и обернулся. Его здоровый глаз, блеснув в полумраке, устремился на меня с таким пронзительным, почти болезненным вниманием, что стало не по себе.

— Ты правда не помнишь? — спросил он, и в его голосе прозвучала не злость, а что-то вроде изнурённого недоумения.

Но ответить ему было не суждено.