Жак, которого привели в чувство нашатырем (или просто пинком), дрожащими руками протянул инструмент.

Я безжалостно разрезала рубашку. Ткань, пропитанная кровью, упала на пол.

Рана была глубокой. Рваной. Осколок ледяного зеркала или магия Зубова распороли бок. Крови было много, но, кажется, внутренние органы не задеты. Магический щит смягчил удар.

— Надо шить, — сказала я, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. — Жак, ты лучший портной в губернии. Твоя строчка ровная. Шей.

Жак посмотрел на рану. Потом на меня.

— Барышня… — прошептал он. — Это же не бархат. Это… мясо.

И снова рухнул в обморок.

— Тьфу ты, — я перешагнула через него. — Дуня, держи лампу. Папа, держи Графа. Если дернется — наливай ему еще.

Я взяла иголку. Руки дрожали.

«Представь, что это курица, — уговаривала я себя. — Или порванный шов на любимом платье. Просто соедини края».

Первый стежок. Граф застонал.

— Тише, Саша, тише… — шептала я, вытирая пот со лба. — Шрам украшает мужчину. А кривой шрам — тем более.

Я шила полчаса. Это были самые длинные полчаса в моей жизни. Когда я завязала последний узелок и обработала шов мазью «Поцелуй нимфы» (она ведь заживляющая!), меня трясло так, словно это я потеряла литр крови.

— Все, — выдохнула я, падая на стул. — Косметический шов. Даже не заметно будет.

* * *

Ночь была тяжелой.

У Графа начался жар. Для мага Льда это было смертельно опасно. Он горел изнутри. Его кожа была горячей, сухой.

Он метался по подушке, сбивая компрессы.

— Не отдам… — бормотал он в бреду. — Она моя… Сжечь всех… Где чек?

— Какой чек, Саша? — я меняла мокрое полотенце на его лбу. — Мы не в ресторане.

— Чек… на Кристалл… — бредил он.

Я гладила его по волосам, жестким, спутанным. Я использовала свою магию. Не для обмана. Для успокоения.

Я транслировала ему образы.

Прохлада. Снег, падающий в тишине леса. Ледяная вода в горном ручье. Покой.

Мои пальцы светились мягким голубым светом.

— Только посмей умереть, Волконский, — шептала я, целуя его горячую руку. — Я тебя с того света достану. Я некромантов найму. Я заставлю тебя платить алименты на моих нервных клетках. Ты мне за испорченное платье еще должен.

К утру жар спал. Его дыхание стало ровным.

Я заснула, сидя на стуле и положив голову ему на грудь, слушая, как бьется его сердце.

* * *

Меня разбудил луч солнца, который нагло бил прямо в глаз.

Я поморщилась и открыла глаза.

На меня смотрели два синих омута. Ясные, осознанные.

Граф не спал. Он лежал, глядя на меня, и в уголках его губ пряталась слабая улыбка.

— Очнулся? — хрипло спросила я, разминая затекшую шею. — Имя, фамилия, год рождения?

— Александр Волконский, — прошептал он. Голос был слабым, но твердым. — Твой будущий муж. Возраст — в самом расцвете сил.

— Память сохранена, — констатировала я, чувствуя, как с души падает камень размером с дом. — Жить будет. А насчет мужа — это мы еще обсудим. У меня высокие требования к кандидатам.

— Я догадываюсь. Выжить после твоей терапии — это уже подвиг.

Он попытался приподняться.

— А! — он схватился за бок.

— Лежать! — я толкнула его обратно в подушки. — Куда собрался?

— Мне нужно в Канцелярию, — прохрипел он. — Зубов… Протокол…

— Зубов работает садовым гномом у нас во дворе, — успокоила я его. — Он никуда не денется до весны. Канцелярия подождет. Тебе нужен постельный режим.

— Постельный? — он изогнул бровь. В глазах мелькнула искра привычной наглости. — Звучит как приглашение.

— Только после бульона, — отрезала я. — И не смотри на меня так. Я не накрашена, не выспалась и пахну спиртом.

— Ты пахнешь жизнью, — сказал он. И потянулся к моей руке.

В этот момент дверь распахнулась.

На пороге стоял Кузьмич. Он был чисто выбрит, в свежей рубахе и сиял, как начищенный пятак.

— Барышня! Ваше Сиятельство! — гаркнул он.

— Что, папа? Опять наемники?

— Хуже! — радостно сообщил отец. — Там это… Городничий приехал. Со стражей. И писарь с ним. И полгорода зевак. Стоят у ворот, крестятся.