Граф поднял голову, ожидая увидеть привычную картину: сломленного узника, мольбы о пощаде, слезы. Это бы его успокоило.

— Ну что? — спросил он. — Арестантка бунтует? Плачет?

— Никак нет-с. Требует взбить перину, потому что там «комки портят осанку». Велела принести горячей воды и… какой-то «лату».

— Латы? — Граф нахмурился. — Ей нужны доспехи?

— Нет, питье такое. И еще спрашивала пароль от… «вай-фая». Прости Господи, не знаю, что это. Может, дух какой местный?

Волконский откинулся в кресле. Уголки его губ дрогнули.

Она не сдавалась. Она сидела в холодной башне, без прав и будущего, и требовала взбить перину.

— Невероятная наглость, — пробормотал он, чувствуя, как внутри поднимается теплая волна интереса. — Дайте ей всё, Архип.

— Всё-с?

— Воду, еду, перину. Пусть отмоется. Я хочу допрашивать королеву, а не трубочиста. Но дверь не открывать. И охрану удвоить. Она способна сбежать через дымоход.

* * *

Через час в башне кипела жизнь.

Две служанки, косясь на меня как на живую бомбу, таскали ведра с горячей водой. Я руководила процессом, сидя на единственном чистом стуле.

— Матрас перевернуть! — командовала я. — Там яма, у меня будет сколиоз. Шторы — снять и вытрясти, в них живут цивилизации пылевых клещей.

Когда принесли молоко и цикорий, я устроила мастер-класс.

— Смотри, Архип, — я взяла венчик. — Главное — не просто греть молоко. Его надо взбивать. Насыщать кислородом. Вот так. Быстро, резко, пока рука не отвалится.

Старик смотрел завороженно, как пена поднимается в кружке.

Я налила ему попробовать.

— Ну?

Архип сделал осторожный глоток. Его брови поползли на лоб, морщины разгладились.

— Вкусно-с… — прошептал он. — Нежно. Как облако пьешь.

— Это называется каппучино, друг мой. Добро пожаловать в цивилизацию.

К полуночи моя камера превратилась в филиал спа-салона. Я приняла ванну (в медном тазу, но с пеной из моих «сфер»), вымыла голову и съела курицу.

Оставалась одна проблема. Одежда.

Мое черное платье было испорчено дорогой и стрессом. Спать в корсете я не собиралась.

Я открыла платяной шкаф. Он был пуст, если не считать одинокой вешалки в углу.

На ней висела белая мужская рубашка. Тонкий батист, кружева на манжетах. Старая, явно забытая здесь лет сто назад, но чистая.

Я поднесла ткань к лицу.

Она пахла лавандой и… им. Морозной свежестью. Видимо, это была рубашка Графа, которую он забыл в гостевой, когда башня еще была жилой.

— Бинго, — улыбнулась я.

Я скинула свое платье и натянула рубашку. Она была мне велика размера на три. Рукава свисали, плечо сползало, подол доходил до середины бедра.

Я забралась с ногами на широкий каменный подоконник, где уже расставила свечи. Внизу, во рву, выл ветер.

— Ну что, Волконский, — прошептала я, глядя на луну. — Ты думал, я завяну? Я как плесень, Саша. Я выживу везде и захвачу пространство. И начну с твоего гардероба.

* * *

Замок щелкнул. Тихо, почти неслышно.

Дверь приоткрылась.

Граф вошел в комнату, ожидая увидеть темноту и уныние. Он готовился к жесткому разговору, к давлению, к слезам.

Но он увидел совсем другое.

В комнате было чисто. Свечи горели, создавая мягкий, интимный полумрак. Пахло не пылью, а молоком, медом и «Грешной вишней».

А на подоконнике сидела я.

В его рубашке.

Ткань просвечивала на свету, очерчивая силуэт. Одно плечо было обнажено. Голые ноги, гладкие и блестящие после крема, были поджаты под себя.

Я повернула голову. В руке я держала чашку с остатками «латте».

— Ты устроилась с комфортом, — произнес он. Голос его сел. — Это тюрьма, Варвара. А не курорт.

— Тюрьма — это состояние души, Саша, — я отхлебнула из чашки, оставляя молочные усы над губой, и тут же слизала их языком. — А это — просто лофт с плохим видом. Хочешь латте? Архип взбил отличную пенку.

Он сделал шаг вперед. Его взгляд прикипел к моей ключице, выглядывающей из ворота.