На вид ей было лет восемнадцать. Лицо — классическая «Аленушка» с шоколадной обертки: румяные щеки, испуганные голубые глаза, русая коса толщиной с мою руку.

Но главное было ниже.

Под бесформенным, застиранным сарафаном в мелкий цветочек скрывалось настоящее национальное достояние. Грудь. Грандиозная, монументальная, натуральная «пятерка», которая жила своей жизнью и явно страдала от отсутствия поддержки.

Мой внутренний маркетолог взвыл от восторга.

«Святые угодники и пластические хирурги! Да на этом бюсте можно построить империю! Это же готовая модель плюс-сайз! В Милане за такую фактуру дизайнеры друг другу глотки перегрызут!»

— Ты кто? — спросила я

— Дуняша я, сестра твоя, ты что это, Варя, ушиблась чтоли? И чего ведро в дом принесла? — прошептала она, вытирая слезы рукавом. — Тятька заругает! Он же злой, когда с похмелья…

— Тятька в перезагрузке, обновляет систему, — отмахнулась я, ставя проклятое ведро в угол. Желудок сжался в спазме, требуя калорий. — Слушай, малышка, есть чё пожрать? Только давай без глютена и лактозы, я пока не готова к гастрономическому суициду.

Дуняша моргнула, явно не поняв ни слова, кроме «пожрать».

— Похлебка есть, — робко сказала она и зачерпнула половником варево из котла.

Она налила серую жидкость в деревянную миску и поставила передо мной на стол, который, судя по количеству шрамов на столешнице, пережил нашествие половцев.

Я заглянула в миску. В мутной воде одиноко плавал прозрачный капустный лист. Он выглядел так, словно умер от тоски неделю назад.

— Это что? — спросила я, чувствуя, как дергается глаз. — Детокс? Мы что, к колоноскопии готовимся? Где мясо? Где белок? Где хотя бы картошка, черт возьми⁈

Дуняша снова всхлипнула.

— Нету, Варя… Тятенька вчера последнюю курицу на штоф променял. А муку мы еще на той неделе доели. Только репа в подполе осталась, да и та померзла.

Я села на лавку, чувствуя, как оптимизм вытекает из меня вместе с силами. Голод, холод, нищета. И перспектива питаться мороженой репой.

«Вика, соберись, — приказала я себе. — Ты выжила на неделе моды в Париже с температурой тридцать девять. Ты справишься».

Я уже поднесла ложку ко рту, решив, что горячая вода — это лучше, чем ничего, как в дверь постучали.

Это был не вежливый стук гостя. Так стучат, когда хотят вынести дверь вместе с косяком. Или когда приходят забирать душу.

Дуняша побелела так, что стала сливаться с печкой.

— Это он… — пискнула она и метнулась ко мне, прячась за мою спину.

Сцена выглядела комично: я, ростом метр семьдесят, пыталась закрыть собой пышнотелую Дуняшу, которая была выше меня на полголовы и шире в плечах.

В прихожую, не дожидаясь приглашения, вошел мужик.

Низенький, лысоватый, в казенном сюртуке, который лоснился на локтях. В руках он сжимал пухлую папку с бумагами. От него пахло чернилами, дешевым табаком и властью мелкого чиновника — самый противный запах на свете.

Он скользнул взглядом по храпящему Кузьмичу, поморщился и уставился на нас.

— Синицыны! — пролаял он. — Где отец? Срок векселя вышел. Опись имущества будем делать.

Он шагнул в кухню, по-хозяйски оглядывая убогую обстановку. Ткнул пальцем в стол.

— Рухлядь.

Пнул лавку.

— Дрова.

Потом его сальные глазки уперлись в нас. Он осмотрел меня — с пренебрежением, Дуняшу — с липким интересом.

— Вас самих, девки, продать бы, да тощи больно, — процедил он, явно намекая на меня. — Хотя вот эту, — он кивнул на сестру, — может, на ярмарку возьмут. В бордель для небогатых. Там мясо любят.

Дуняша заскулила.

Во мне что-то щелкнуло. Ярость, холодная и чистая, как бриллиант в пять карат, поднялась со дна души. Этот коротышка только что оценил мою сестру как кусок говядины? Ну всё.

Я встала. Медленно. Расправила плечи, втянула живот и включила режим «Владелица бутика, к которой пришла налоговая без ордера».

— Слышь, казенный, — произнесла я тихо, но так, что мужик поперхнулся воздухом. — Палец убрал. Глаза в пол. Документы покажи. На каком основании хамим налогоплательщикам?

Пристав опешил. Он ожидал слез, мольбы, падения в ноги. Но не того, что чумазая девка в рванье будет смотреть на него как на грязь под ногтями.

— Ты… ты как с государевым человеком говоришь⁈ — взвизгнул он, багровея. — Забыла свое место, дрянь?