А в следующее мгновение я почувствовала холодные, солёные губы на своих и пальцы, вонзившиеся в талию.

— Не смей даже думать о таком, слышишь? Если нужно – я к кровати тебя привяжу. Пока действие хитируса не пройдёт. А потом навсегда уберу гиблые мысли из твоей головы, — шипел Фердинанд прямо в мои губы, чередуя угрозы с поцелуями.

Жестко. Упрямо. Жадно.

— Я была в канализации, ваше высочество… — прошептала, пытаясь прикрыть рот ладонью, но её тут же отняли и зажали за спиной, накрыв горячей, как металл, рукой.

Он смотрел прямо в лицо.

И в этом взгляде было всё: безумие, ярость, вожделение, страх — перемешанные в едкий коктейль.

— Мне плевать. Плевать на то, кто твой отец. Плевать на слухи о том, что ты провела вечер с Николасом. На правила отбора. Я хочу тебя до скрипа зубов, Юлианна. И в отличие от труса Прута – я смогу защитить, — выдохнул он срывающимся голосом, и мне показалось, что в этот момент мир качнулся.

Да, судя по дикой искре в его взгляде и тому, что ощутимо упиралось в живот, ректор не шутил.

Он хотел. Он обжигал этим желанием.

Но что потом?

— А кто защитит меня от вас? — выдохнула, когда он подхватил меня на руки, будто лёгкую куклу, с явным намерением утащить в спальню.

Ох, Рамон… Где же ты, когда нужен?

— От меня тебе уже не спастись, девочка, — его голос стал ниже, грубее. — Я самый опасный хищник во всей Империи. А ты сама пришла ко мне в клетку. Раздразнила. Позволила ощутить твой вкус.

Он вдавил губы в мою кожу — чуть выше ключицы.

Я смутно понимала, что происходит. Поцелуи — жесткие, как клеймо, а потом — нежные, от которых по венам бежал жидкий огонь.

Платье с меня буквально содрали, как бумажную обёртку, и в следующее мгновение погрузили в воду.

Ссадины начали ныть, я тихо зашипела — и Фердинанд отстранился.

Мгновение он рассматривал следы от ночной прогулки, а после рывком выскочил из ванны и вернулся с тёмным стаканом с горькой водой.

Я была в рубашке, но под его взглядом ощущала себя обнаженной.

Безумным. Жадным. Без проблесков осознанности. Он пожирал меня глазами, как зверь, который уже сорвал поводок.

Вспомнив, что он говорил о привороте, я тут же вспомнила угрозу Мишель, осмотрелась — и поняла: до спальни он ждать не станет.

Кулон на груди потускнел, будто выгорел изнутри. И в этот раз спасать меня будет некому. Кричи не кричи — в башне ректора никто не услышит.

Не позволяя принцу снять ремень, я вскочила на ноги и со всей мочи зарядила ему пощечину.

Глаза мужчины округлились от удивления, и он машинально потер покрасневшую щеку.

— Прости, — выдохнула я, попятившись к краю ванны.

— Это значит, что ты не готова… и хочешь еще поиграть в соблазнение? — опасно тихо спросил принц, наклоняя голову.

— Это значит, что на тебе может быть приворот, как в тот раз. Ведёшь себя так же, как… чудище похотливое. А мой кулон разрядился, — едва слышно прошептала я, ожидая, что вот-вот он придёт в себя и начнёт угрожать.

Но нет.

Фердинанд тяжело вздохнул, откинул голову назад и протяжно застонал:

— Женщина, ты будто с другого мира на мою голову свалилась, — обреченно произнес он, словно сдаваясь.

От этих слов в груди что-то болезненно сжалось, и ответ вырвался сам собой:

— И что, если так? — прошептала я почти беззвучно.

Стянув брюки, чудище шагнул ко мне в ванну. Огромный. Разгоряченный. Неумолимый.

— Тогда сначала я смою с тебя все ночные приключения, — прошептал прямо в губы, — А потом заставлю стонать моё имя всю ночь. Плевать, какие слуги тьмы тебя послали. Сегодня ты – моя.

Поцелуй накрыл, как шторм — безжалостный, всё поглощающий. Губы обжигали. Руки гладили и клеймили одновременно.

Он будто запоминал каждую линию моего тела, каждый миллиметр кожи.

Когда мы, мокрые и полураздетые, добрались до кровати, я уже не хотела ничего откладывать.

Он был в точности таким, как я его называла — чудищем. Только это чудовище меня… истязало лаской. Изучало. Касалось медленно. С трепетом.

Как голодный, которому разрешили последний раз насытиться перед гибелью.

Я не сопротивлялась.

Пусть завтра я соберу вещи и уеду, но продавать испорченную Юлианну будет куда сложнее, чем невинную.

— Фердинанд… я сейчас сознание потеряю, — выдохнула, и он, всё ещё целуя меня, приподнялся.

“Сейчас Юлианна потеряет в цене по меньшей мере половину,” — мысленно заключила я и обвила мужские бёдра ногами.

— Сделай это. Я хочу, чтобы это был ты. И плевать, что будет утром, — прошептала прямо в губы.

В черных глазах Фердинанда вспыхнул пожар — яркий, живой, необратимый.

Он притянул меня ближе.

Не задал ни одного вопроса.

Не дал ни секунды передумать.

Просто взял.