Ответ Фердинанда меня не особо удивил, скорее кое-что прояснил:

— У него были бастарды. Полукровки, чью магию практически невозможно вовремя обнаружить. Именно поэтому они, как и захватчики, считаются особо опасными.

Что ж, старая ошибка одного жадного до власти существа обернулась тем, что за неё платят все последующие поколения. Но даже понимая, что захватчиков и полукровок казнили “не просто так”, менее варварским это решение не стало.

Зато после всей этой истории возник другой вопрос:

— А как же такие, как я? Меня вытянули сюда насильно, — спросила, тут же вспоминая ещё одну, казалось бы, несущественную раньше деталь. — И вообще, что будет со мной теперь, когда стало известно, кто отец Юлианны? Помилование же не отменят? — последний вопрос я почти простонала.

В жизни Юлианны хоть что-то когда-нибудь будет как нужно, а не задом наперёд?

И смогу ли я хоть чуть-чуть пожить спокойно — без пакостей и сюрпризов?

Судя по грустной улыбке Фердинанда, вряд ли.

— Нет, сладкая, помилование никто не отменит. Я за этим прослежу, — попытался утешить он.

Почему “попытался”?

Потому что уверенности в его глазах я не увидела. Усталость — да, знакомую до боли. Да уж, женился так женился.

Или он уже предчувствовал новый список требований Фредерика?

— По поводу Таргоса… — продолжил он, на мгновение замялся, потом прижал меня крепче. — Я рад, что выяснилось это только сейчас. Если бы Фредерик знал, чья ты дочь, договориться было бы куда сложнее, — тихо произнёс принц, коснувшись губами моего уха.

Да ну, хоть тут повезло. Или почти…

— А ты? — решила уточнить. — Снова будешь смотреть на меня так, будто ждёшь нож в спину, когда я не вижу? — попыталась выдать за шутку, хотя внутри всё сжалось.

И ещё сильнее напрягло то, что он не ответил сразу.

Некоторое время всматривался в мои глаза, будто всерьёз решая: изменилось ли что-то с появлением “папочки” — или нет.

Потом уткнулся носом в шею и начал покрывать её поцелуями.

— Ты моя сладкая девочка. Кто именно дал жизнь Юлианне больше не имеет значения. Её нет. Теперь – только ты, и вы совершенно разные.

С этими словами я выдохнула, развернулась и, игнорируя попытку поцеловать, уткнулась носом в шею Фердинанда.

В этот момент хотелось не страсти — чего-то другого, давно забытого и призрачного. И я точно знала, что хочу услышать.

— Прозвучало почти как признание в чувствах, — намекнула чудищу, что туманных признаний больше недостаточно.

Но и это не сработало.

Фердинанд тихо хмыкнул и отстранился:

— Для всего есть время и есть не время, сладкая, — невозмутимо ответил он, спустил меня с рук и явно собрался уходить.

Вот это уже была не просто наглость — откровенное издевательство.

— И что же за "правильное время", чтобы выдавить из себя нечто большее, чем "ты моя"? — не скрывая разочарования, спросила я у этого наглого гада.

— У нас не принято разбрасываться признаниями. Это нечто интимное и только для редких моментов близости, — уверенно заявил этот бесчувственный сухарь.

— А у нас не принято заменять "я тебя люблю" на "я тебя желаю", "ты моя" и прочую собственническую чушь, — передразнивая, рычала на мужчину, пытаясь прожечь взглядом.

Нет, он меня точно доведёт — выучу проклятье и буду на нём испытывать. Авось что-то да сработает.

Но чудище моего гнева не боялось. Осмотрел меня, как овчарка лающего пекинеса, и уверенно надел пиджак.

— Милая, но от тебя я даже такого не слышал, — искренне удивился этот болван.

И вид такой спокойный — так и хотелось запустить в него пустым подносом с чашками.

Конечно, не слышал.

Мне что, признаваться ему в любви в процессе ожидания казни, на допросе у инквизитора или после того, как спасала от его бывшей его же племянниц?

Понимая, что ещё пара таких фраз и к Императору на рандеву ректор явится с фингалом или расцарапанным лицом, я решила ретироваться:

— И не услышишь! Потому что ты наглое самодовольное чудище, а я иду в лаборатории за учебниками, — встала, тряхнула волосами и пошагала к лестнице.

Чувствовала себя обиженным ребёнком. И главное — хотела промолчать, но слова сами рвались наружу.

Нет, с этими истериками двадцатилетней влюблённой глупышки определённо нужно что-то делать. Юлия Андреевна я или кто...

Фердинанд.

— Я должен был это остановить! — рычал Илларион, хватаясь за голову и пытаясь отползти к балкону.

Я не сомневался, что боль была такой, что после нескольких часов мучений он готов был утонуть в реке, лишь бы покончить со страданиями.

Но нет, за предательство кузен заплатит дорого. Я только начал.