Личные покои принца, значит. Лучше бы он мне этого не говорил.

Небольшая прихожая с книжным шкафом — и сразу за ней огромная, почти пустая спальня.

Хотя нет, не совсем пустая. Большую часть пространства занимало роскошное королевское ложе с двумя аккуратными столиками по бокам. А вдоль стены тянулся открытый гардероб.

Видимо, именно здесь и хранились его королевские наряды… если, конечно, у Фердинанда вообще существовали цвета, кроме чёрного.

Как бы мне ни хотелось рассмотреть все подробнее, времени не было. Да и смотреть, по правде, особо не на что.

Если тут кто-то и бывал, то явно ненадолго.

Чистота, белизна — всё сливается в одно блеклое пятно. Ни ярких акцентов, ни милых мелочей.

После башни ректора разница ощущалась особенно резко.

Там — его дом. А здесь… Здесь он просто ночует.

Иначе как объяснить такое обилие белого в покоях мужчины, который носит исключительно черное?

Такой же пустой, как спальня, оказалась и огромная ванная.

Оценив в зеркале свой измученный, уставший вид, я только вздохнула, поправила волосы — и вышла.

Не стоит злить Илариона ещё больше. Он и так, кажется, готов мне руку отгрызть — за то, что нянчится со мной вместо того, чтобы наводить мосты с важными советниками.

Мы с лордом Вельцером оказались в одной ловушке: я не могла все высказать начальнику, он — своему принцу.

Готовясь к очередной порции колкостей, я уверенно шагнула вперёд — и на всём ходу врезалась в черный камзол.

— Вы вообще… — начала уже было возмущаться, прижатая к широкой груди.

Не успела.

Взгляд скользнул по роскошной ткани — и слова застряли в горле.

Это был не раздраженный инквизитор. Это был он.

Принц. Ректор. Фердинанд.

Такой же нарядный, безупречно выбритый и всё так же по-хозяйски удерживающий меня в объятиях.

— Фердинанд… — выдохнула я, упираясь ладонями в его грудь.

— Я соскучился, сладкая, — прошептало в ответ чудище.

Поцелуй — ласковый, нежный, тягучий, одновременно сладкий и опасно многообещающий.

Рука принца скользила по спине, а я невольно отметила, что поцелуй побритого чудища так же хорош, каким был во сне. Ни тебе колючей щетины, ни противных усов, покалывающих губы. Только тёплые настойчивые губы — мягкие, внимательные, знающие, как теряться в чужом дыхании.

Слишком узнаваемые. Слишком опасные.

Воспоминание о том, что я творила с выдуманным Фердинандом, вспыхнуло и хлестнуло отрезвляющим ударом.

— Хм… нет, — простонала прямо ректору в губы, чуть отстранившись.

Это не сон. Это реальность, в которой где-то там его ждет невеста.

Уже спустя несколько недель они объявят о помолвке, а мне пора, наконец, думать головой, а не ностальгировать по давно утихшей страсти.

Неохотно позволяя себя оттолкнуть, Фердинанд поймал мою руку и провёл ею по своей гладкой щеке.

— Я знал, что тебе понравится, — с ленивой усмешкой прошептал он, всё ещё прижимая мою ладонь к лицу.

В этот момент до судорог захотелось оставить на этой идеально гладкой щеке красный, звонкий, обжигающий след от пощёчины.

Прямо ладонь чесалась.

Но я сдержалась. Вырвала руку, отступила.

— Думаю, ваша невеста тоже оценит, — хрипло выдавила. Сухо, по-деловому. Хотя внутри клокотало.

Всё, что накопилось за день, застряло в горле, готовое пролиться на голову мужчины потоком претензий. Но я держалась.

Снова и снова напоминая себе, что никаких оснований ни ревновать, ни предъявлять что-либо у меня нет.

Он ничего мне не обещал. Ни жениться, ни даже сделать любовницей.

Моя ревность — только моя проблема, а потому я молчала.

Фердинанд выдохнул, оглядел меня и — как будто ничего не произошло — улыбнулся:

— Сегодня ты, как всегда, прекрасна, моя Юли. Потерпи немного. Скоро всё закончится. Обещаю.

И начал снимать свой дорогущий пиджак.

Я замерла, заливаясь краской.

С этими снами надо завязывать. Срочно. А то фантазии бегут впереди логики, а логика остаётся на обочине, растоптанная одним его взглядом.

Тряхнув волосами, я отступила ближе к выходу.

— Что ты делаешь? — выдавила, ошарашенно глядя, как он спокойно раздевается.

Фердинанд же наслаждался каждым моим вдохом, каждым рваным движением руки. Он снял пиджак, жилетку — и принялся за пуговицы на рубашке.

— Нужно переодеться. На меня опрокинули поднос с напитками. Желаешь понаблюдать, как я сниму рубашку? — лукаво поинтересовался, поймав мой взгляд и не отводя глаз.

А потом, как назло, медленно расставил руки и покрутился — мол, любуйся.

И я любовалась. Хотела отвернуться, но нет — стояла, как вкопанная, и в голове тут же вспыхнула сцена из сна.