Да, самой тоже не мешало бы помнить, что мне не двадцать: щёки предательски вспыхнули от осознания того, как я разговаривала с принцем, а руки мелко дрожали.

Быть взрослой и одновременно совершенно беспомощной было странно. По сути, я знала об этом мире меньше семилетнего ребёнка.

Но гордость твердило одно: он обязан уважать мои желания. Пусть они кажутся наивными или глупыми — но относиться к ним серьезно он должен. Иначе у нас ничего не выйдет.

Холодная вода, наспех собранные волосы и платье, в котором невозможно дышать.

А потом я вздохнула и приготовилась встречать хмурого мужа и отстаивать свою точку зрения.

Фердинанд бродил по комнате, трепал волосы, как всегда, когда нервничал, и мигом оказался рядом, стоило мне выйти.

— Прости, сладкая. Я не хотел вести себя неуважительно, — выдохнул он и тут же сгреб меня в объятия, закрыв рот поцелуем, не позволяя возразить.

Мягкие губы Фердинанда, отголоски прошедшей ночи, заставили гнев утихнуть, а предательское тело — заныть от желания. Ладно, раз уж он решил просить прощения поцелуями — пусть просит.

Обхватив мужскую шею, я перестала сопротивляться.

Своеобразное извинение длилось недолго: артефакт у двери громко напомнил о времени, и принц отстранился.

— Конечно, я воспринимаю твои желания всерьез. Просто иногда они опасны для тебя самой, Юля, — прошептал он.

Я знала, но признавать не собиралась. Можно ведь объяснить словами, а не насмехаться и обзывать меня наивной.

— Обещай мне: если я посчитаю необходимым, ты позволишь поговорить с Моникой, — повторила я просьбу.

Обреченно вздохнув, Фердинанд обхватил моё лицо и пристально заглянул в глаза.

— Только на территории Академии. Ни в коем случае не соглашайся идти с ней в клан – “посмотреть, как они живут” или под любым другим предлогом, которым она попытается тебя разжалобить, — выдвинул он встречное условие.

Что ж, может, я и наивная, но не настолько.

— Идёт.

Отстранив его руки от своего лица, я протянула ладонь для пожатия.

В ответ на деловой жест чудище улыбнулся.

— Я предпочитаю поцелуй, жена. Считай, что мы договорились, — самодовольно сообщил он и в следующее мгновение захватил мои губы.

Новый поцелуй не был ни аккуратным, ни слишком нежным. В этот раз Фердинанд целовал уверенно, настойчиво и обжигающе горячо.

Когда спина коснулась кровати, я поняла, что мы слегка увлеклись.

— Фер, обыск, — напомнила я.

— Знаю, — выдохнул он, нехотя отстраняясь.

Похоже, не только мои гормоны отключали мозги. Грозное чудище тоже с радостью сорвало бы с меня платье и не выпускало жену из постели несколько дней.

Но встреча уже завтра, а значит, романтика опять откладывается.

— Даю слово: когда всё уляжется, я поставлю Николаса заместителем ректора и увезу тебя на неделю к океану. Ты, я и твои сладкие стоны, — пообещал он, поправляя свой и без того безупречный наряд.

В отличие от принца, моё платье пришлось менять. А после переодевания я неохотно протянула ему руку, показывая, что готова играть в ведьму-детектива.

Чутье подсказывало: то, что мы найдем в кабинете Моники, понравится мне ещё меньше, чем книга проклятий.

⸻⚜⸻༺❖༻⸻⚜⸻

⸻⚜⸻༺❖༻⸻⚜⸻

В кабинете Императора я раньше не бывала. И уж точно хотела бы оказаться здесь по другому поводу.

Но нет — наша с Фердинандом страстная ночь сменилась следующей: тяжелой и наполненной моими слезами.

Разочарование — гадкое чувство. Оно не жжет, как злость, и не осыпается чёрным пеплом, как обида. Оно оставляет пустоту.

Именно эту пустоту чудище пытался заполнить своими объятиями. Именно её я ощущала, войдя в кабинет Фредерика и встретившись взглядом с Моникой.

Подруга и новообретенный “папочка” выглядели чужеродно в роскошном зале. Даже стулья, на которых они сидели, казались величественнее их серой одежды.

— Помни, всё это лишь игра, чтобы тебя разжалобить, — едва слышно шепнул на ухо Фердинанд.

Я и сама это понимала: в Обитель Таргос оделся куда приличнее, а не в странный микс бродяги и монаха.

Всё это была хорошо продуманная постановка. Вероятно, не обыщи мы кабинет декана ведьм, я бы купилась.

Но теперь… Я больше не верила ни в бескорыстность подруги, ни во внезапно вспыхнувшую “отцовскую любовь” к Юлианне.

Стараясь не выдать своих мыслей, перевела взгляд на Императора. Он сидел в бархатном кресле, за белоснежным столом, словно высеченный из камня.

Голубые глаза Фредерика пылали напряжением, челюсть была сжата так сильно, что, казалось, вот-вот раздастся скрип зубов.

Он явно не рад визитерам. И ещё меньше — моему присутствию здесь.

Да, Таргос подготовился.