Я стояла на балконе самой высокой башни Блэкстоуна, но мои глаза видели вовсе не заснеженные пики родных гор. Я научилась новому аспекту своей магии: теперь мне не нужно было переноситься телом, рискуя драгоценными силами. Я научилась «протягивать» взор сквозь мили, просто заглядывая в нужные мне места, словно раздвигая невидимую вуаль.

Прямо сейчас передо мной дрожал и переливался Фарендор.

Там, внизу, кипела жизнь. Огромные, специально выращенные магические губки — те самые, что когда-то были символом гибели королевства и болотной вони — теперь стали спасением. Я видела, как они стремительно осушают последние гиблые поля, жадно впитывая в себя иссиня-чёрную магическую грязь — остатки древнего проклятия, вырвавшегося из недр земли.

Это было завораживающее зрелище. Там, где вчера ещё хлюпала ядовитая жижа, сегодня проступала тёмная, плодородная почва, готовая принять первые семена. Фарендорцы работали с песнями, и их энтузиазм был заразителен. Губка из символа боли превратилась в знак возрождения; Люциан даже распорядился внести её изображение на обновлённый герб объединённых земель как символ очищения и новой надежды.

Я вздохнула, невольно коснувшись своего живота. Моя беременность протекала бурно: магический ребёнок внутри рос не по дням, а по часам, забирая прорву сил. Именно поэтому Люциан — этот невозможный, заботливый ящер — фактически запер меня в Блэкстоуне.

— Амелия, никакой магической грязи! Амелия, тебе нужен горный воздух! Амелия, не смей перенапрягаться, — проворчала я себе под нос, передразнивая его низкий, властный тон.

Он улетел в Фарендор три дня назад, чтобы лично контролировать установку новых ирригационных систем, и теперь я была вынуждена вот так «подсматривать» за ним, снедаемая тихой тоской.

На горизонте Фарендора показалась знакомая точка. Огромный чёрный дракон с серебристым отливом чешуи величественно кружил над долиной. Моё сердце пропустило удар. Люциан заложил крутой вираж, и на мгновение мне показалось, что он посмотрел прямо на меня, сквозь сотни миль и магическую дымку моего взора. Он заложил крыло, приветствуя свою графиню, и я почувствовала, как по нашей связи передалось его тепло, смешанное с лёгким упрёком: «Снова следишь за мной, любовь моя? Отдыхай».

Я слабо улыбнулась, закрыла «окно» и отправилась спать.

Да, я скучала. Но глядя на то, как преображается мир, как восстанавливается справедливость и как крепнет жизнь внутри меня, я знала: это ожидание — самая малая цена за то бесконечное счастье, которое ждёт нас впереди.

Утро едва коснулось золочёных шпилей, как тяжёлые створки балконной двери бесшумно разошлись под напором знакомой магии. Я спала чутко, но этот звук не испугал меня — он был частью моего собственного ритма, зовом, на который откликалась каждая клетка тела.

Прохладный воздух Фарендора ворвался в натопленную спальню, принеся с собой запахи озона, диких скал и… костра.

Я почувствовала, как матрас мягко прогнулся под весом сильного тела. Люциан не стал зажигать свечи. Ему не нужен был свет, чтобы найти меня в предрассветных сумерках. Его губы, всё ещё сохранившие свежесть ночного полёта, коснулись моего виска, затем медленно скользнули к щеке и, наконец, накрыли мои губы в долгом, томительном поцелуе.

— Проснулась, моя маленькая ревнивица? — прошептал он в самые губы, и его серебряные волосы рассыпались по моей подушке, щекоча кожу. — Не веришь мне? Следишь?

— Нет… я просто проверяла, не съела ли тебя какая-нибудь особо крупная губка, — сонно пробормотала я, обвивая его шею руками и притягивая ближе.

Люциан издал низкий звук, средний между смешком и рычанием, и уткнулся лицом в изгиб моей шеи, жадно вдыхая мой запах. Его объятия были собственническими, почти отчаянными.

— Я невыносимо скучал, Амелия, — признался он, и я почувствовала, как его мощное сердце бьётся в унисон с моим. — Три дня в Фарендоре показались мне вечностью. Без твоей магии, без твоего голоса… эти земли всё ещё кажутся мне пустыми.

Он отстранился лишь на мгновение, чтобы взглянуть в мои глаза своими — золотыми, светящимися в полумраке нескрываемой нежностью. А затем его ладонь, большая и горячая, уверенно легла на мой живот, скрытый под тонким шёлком сорочки.

Люциан медленно опустился ниже, откинул край одеяла и запечатлел долгий, благоговейный поцелуй прямо там, где пульсировала наша общая тайна. Я почувствовала, как малыш внутри замер, а затем ответил едва заметным, радостным толчком.

— Слышишь меня, маленький бунтарь? — негромко произнёс Повелитель Драконов, прижимая щекой к моему животу. — Я вернулся. Твоя мать слишком много времени проводит на башне, высматривая меня, так что постарайся вести себя тихо, пока я не высплюсь. И помни: когда ты выйдешь оттуда, все эти горы и все небеса Фарендора будут твоими. Но маму я тебе всё равно не отдам — она только моя.