Комнату заливал тусклый свет – даже солнце здесь, на проклятых землях, казалось блеклым. Я встал, босые ноги коснулись холодного пола. За окном – все та же картина: высохшие деревья, потрескавшаяся земля, ни травинки, ни птицы. Так было всегда. Магия смерти не терпела соседства.

Я потянулся, чувствуя, как черные узоры на коже шевелятся, словно живые. Их становилось больше с каждым годом. Учитель говорил, что это нормально – знак растущей силы. Только вот у него их было куда меньше...

– Завтрак, – объявил я и направился на кухню. Пес радостно побежал за мной, виляя гибким белым хвостом, похожим на костяную погремушку.

Кухня тоже была погружена в привычный полумрак. Я щелкнул пальцами. Дверцы шкафа сами собой распахнулись, и собачьи галеты, которые мне каждую неделю доставляли вместе с продуктами, высыпались в фаянсовую миску с изображением плюща. Костяшка радостно щелкнул челюстью и бросился к еде с таким энтузиазмом, будто и правда мог почувствовать ее вкус. Я наблюдал за ним, вспоминая, как нашел бездыханного щенка у дороги – настолько худого, что уже тогда он напоминал ходячий скелет. Когда принес его в дом, Учитель сказал: «Смерть – это всего лишь дверь, мальчик. Ты либо проходишь через нее, либо становишься тем, кто ее открывает». Я стал привратником смерти, а Костяшка – моим верным другом. Единственным, потому что у привратников не бывает много друзей. Честно говоря, их вообще не бывает, но я всегда немного отличался от остальных.

– Лопай, маленький троглодит, еды хватает, – подбодрил я своего любимца, глядя на то, как перемолотые галеты забавно бултыхаются у него между ребер и крошатся на пол. – Не при жизни, так после смерти.

В детстве я тоже голодал, хотя от первых пяти лет жизни у меня сохранились только смутные образы. Помню тесную хижину в деревушке Гаттерн, где я родился. Помню вечно чумазых братьев и изможденное лицо матери, которая безуспешно пыталась прокормить семерых детей. Помню Черную хворь, превращавшую людей в гниющие куски плоти. Она выкосила мою семью, всех соседей, каждый дом… но меня обходила стороной. А лучше всего помню тот день, когда я остался совсем один и в уже мертвую деревню приехал Учитель.

Кажется, его звали Сионом, но для меня он всегда был Учителем. Он возник на краю деревни словно из ниоткуда – высокий, величественный, в черном плаще, с лицом, наполовину скрытым глубоким капюшоном. За ним стояли воины и другие маги, но они боялись подойти ближе, будто между ними и этим человеком лежала невидимая пропасть.

– Мальчик, – спросил он тогда, – ты хочешь жить?

Я кивнул. Тогда мне очень хотелось жить. Или, правильнее сказать, не хотелось умирать. Я боялся смерти, потому что видел ее слишком близко.

– Тебя пугает не смерть, а то, что прячется внутри, – произнес Учитель, словно прочитав мои мысли, и ткнул меня в грудь длинным, будто высохшим пальцем. – Я помогу тебе победить страх.

Так я оказался в этом доме, начав свое обучение. Оно не было жестоким, скорее... безжалостно честным. Помню, как дрожащими руками пытался впервые оживить жука под пристальным взглядом наставника, а он наблюдал за моими тщетными попытками и учил своему темному искусству.

– Смерть не зла и не добра, – говорил Учитель, – она просто есть. Как ветер. Как дождь. Ты должен научиться чувствовать ее, как собственное дыхание.

К десяти годам я мог вернуть к жизни птицу. К тринадцати – человека. А еще через три года Учитель заявил, что я усвоил все его уроки. И ушел за грань, как и положено некроманту, нашедшему себе преемника.

Мне от него достался пустой дом, огромная библиотека и бремя одиночества. Сила продолжала множиться вместе с черными метками на коже. Когда подавители перестали справляться, Департамент магического контроля запретил мне покидать дом без письменного разрешения и конвоя. Некромантов все боялись: и маги, и стражники, сопровождавшие меня в выездах на кладбища. Чаще они просто приходили, оставляли инструкции и уходили, не дотрагиваясь до мебели, словно боялись заразиться. Мир за пределами этого дома был для меня закрыт. Но я не видел в этом проблемы, потому что все годы, проведенные с Учителем, проходили для меня точно так же.

– Нам и вдвоем хорошо. Правда, Костяшка?

Стоило это сказать, как запястье обожгло магией. Я не обратил внимания на боль, решив, что на руке прибавилась новая отметина поцелованного смертью. Еще раз погладил Костяшку и принялся готовить себе завтрак. Пожарил яичницу с беконом, заварил чай, спокойно поел. И только когда начал мыть посуду, заподозрил неладное. Боль на запястье ушла, оставив после себя приятное тепло, мягкое и ласковое. Смерть тоже бывает ласковой, но она никогда не греет. Значит, это что-то другое.