— Сейчас у тебя есть выбор: говорить до того, как лекарка режет, или после. После обычно хуже.

— Я служил порядку.

— Все трусы служат чему-то большому. Так легче не видеть маленьких лиц.

Ипи дёрнулся, но верёвки держали.

Хепу подал мне нож. Лезвие было раскалено, тонкое, почти белое на краю. Запах горячего металла смешался с потом и страхом.

Я глубоко вдохнула.

В моём мире это делали иначе.

Перчатки. Свет. Обезболивание. Инструменты. Ассистент. Пульсоксиметр. Чистая операционная. Здесь — каменная камера, связанный служитель, жрец-врач с травами и начальник стражи, готовый удержать пациента силой.

Но кожа была кожей.

Рана была раной.

И если под ней узел, его надо достать, не разорвав.

— Держите руку, — сказала я.

Кахем зажал предплечье Ипи так, что тот зашипел. Хепу прижал запястье сухой тканью.

— Не дёргайся, — сказал Кахем. — Иначе лишишься не узла, а пальца.

Ипи побледнел.

Я коснулась лезвием края ожога.

Он закричал.

Крик ударил в стены, отскочил от потолка, вернулся к нам. В сухой чаше мокрое пятно стало шире.

— Тише! — резко сказал Хепу.

— Пусть кричит, — ответила я. — Только держите.

Я работала быстро, но не грубо. Сначала подняла край омертвевшей кожи. Запах палёного заставил горло сжаться. Потом — тонкий разрез вдоль ожога, не глубоко, только открыть карман под кожей.

Ипи дёрнулся так, что Кахему пришлось навалиться на него плечом.

— Кто вложил узел? — спросил Кахем прямо в ухо. — Имя.

— Птахор…

Кахем ударил его лбом о стену.

— Ещё раз соврёшь — она будет резать медленнее.

— Кахем!

— Он врёт.

Ипи задыхался.

— Птахор дал приказ.

— А руку кто держал? — спросила я.

Молчание.

Под кожей показалась нить.

Не просто нить.

Крошечный узелок красной ткани, пропитанный чем-то тёмным. Вокруг — тонкая синяя волосина, впаянная в плоть. Я осторожно подцепила её кончиком бронзовой иглы.

Ипи вдруг перестал кричать.

Это было хуже.

Он посмотрел на чашу.

— Уже поздно.

Из сухой чаши донёсся второй вдох.

Глубже.

Словно ребёнок где-то далеко начал просыпаться.

Хепу прошептал:

— Она зовёт его к воде.

— Тогда не дать ей голоса.

— Как?

Я посмотрела на пол.

— Песок.

Кахем понял первым.

— Сосуд у Сену.

— Здесь есть сухой песок?

Хепу резко обернулся к стражнику у двери.

— Жаровня! Зола! Сухая соль! Всё, что не вода!

Стражник сорвался с места.

Ипи начал смеяться.

Тихо. С хрипом.

— Соль не удержит первое имя. Узел слушает того, кто первым развязал мать.

Я подняла глаза.

— Кто развязал Неферет-Айю?

Он замолчал.

Нить под кожей дёрнулась сама.

Ипи вскрикнул уже не от ножа. От того, что внутри него что-то начало тянуться к чаше.

— Держите крепче!

Кахем перехватил руку. Хепу прижал ткань к разрезу, оставляя мне только маленькое поле. Я подцепила узел.

Он не выходил.

Будто врос в мясо.

— Нельзя тянуть, — сказал Хепу. — Порвёшь.

— Знаю.

— У тебя руки дрожат.

— Спасибо за наблюдение.

— Дыши.

Я почти рассмеялась.

Старый храмовый врач учил меня дышать.

Мир точно сошёл с ума.

Я вдохнула.

Медленно.

И снова взялась за узел.

В этот момент в камеру вошёл Раэм.

Без объявления.

За ним — Меху с дощечкой и стражник с чашей сухой соли. Лицо Раэма было таким, будто он шёл от ложа Сену и оставил там часть себя.

— Сену? — спросила я сразу.

— Дышит. Но знак на руке потемнел.

Значит, связь чувствовала узел.

Раэм увидел руку Ипи, чашу, нож, кровь.

— Что нужно?

Никаких вопросов «что вы делаете». Никакого «остановитесь». Только это.

Что нужно?

— Соль в чашу, — сказала я. — Быстро. Не касайтесь дна руками.

Раэм взял соль сам.

Стражник даже не успел подать.

Он подошёл к сухой чаше, и на миг мокрое пятно на её дне дрогнуло, будто узнало его. Раэм застыл.

— Не слушайте, — сказала я. — Сыпьте.

Он высыпал соль в чашу.

Раздалось шипение.

Не громкое, но все услышали.

Ипи закричал:

— Нет!

Вот теперь — настоящий страх.

Соль почернела по краям, но мокрое пятно остановилось.

— Продолжай, — сказал Раэм.

Я продолжила.

Узел поддался.

Совсем немного.

Из разреза показался кусочек красной ткани. На нём была крошечная золотая точка. Потом вторая. Потом тонкая синяя нить.

Печать Исет-Нуа.