Первый узел Шаи-Мену был завернут в знак материнской защиты.

И спрятан под ожогом руки, которая открывала двери к детям.

— Меху, — сказал Раэм.

Писец уже писал.

Ипи хрипел.

— Я не убивал младенца.

— Мы не спрашивали, — сказал Кахем.

— Он был жив, когда его унесли.

Рука у меня едва не сорвалась.

Раэм стал совершенно неподвижным.

— Кто унёс?

Ипи стиснул зубы.

Узел снова дёрнулся.

Я удержала его иглой.

— Если ты сейчас замолчишь, он уйдёт в чашу, — сказала я. — А если узел уйдёт в воду, ты больше не нужен никому. Ни храму. Ни тому, кто приказал. Ни нам.

Ипи смотрел на меня с ненавистью.

Но ненависть уступала страху.

— Я открыл дверь, — прошептал он. — Только дверь.

— Кому?

Он закрыл глаза.

Кахем наклонился.

— Имя.

— Ремени.

Меху резко поднял голову.

— Наставник детей?

Ипи задышал чаще.

— Он имел право входить. Его знали стражи. Иари любил его. Сену тоже. Никто не спрашивает наставника, зачем он идёт к ребёнку.

Комната стала холоднее.

Ремени.

Имя было новым и страшным именно потому, что не звучало раньше среди главных врагов. Не Птахор. Не Сехем. Не Хенут. Не Тияра.

Наставник.

Тот, кому дети сами открывали руки.

— Ремени забрал Шаи-Мену? — спросил Раэм.

— Нет. Он пришёл после.

— После чего?

Ипи сглотнул.

— После первого вдоха. После того как фараон выпил молоко. После того как Неферет-Айя кричала без голоса.

Тело Неферет-Айи внутри меня вздрогнуло.

Кричала без голоса.

Значит, печать молчания поставили и ей.

— Кто держал ребёнка? — спросила я.

— Несират. Старая кошка. Она не отдавала.

— И?

— Ремени сказал ей, что если она не завяжет первый узел, ребёнка отдадут воде без имени.

Хепу тихо выругался.

Ипи продолжал, будто слова рвались из него вместе с болью:

— Она завязала. На красной нити. Потом он взял узел. Не ребёнка. Узел. Ребёнка унесла пустынная женщина. Так было велено.

— Кем? — спросил Раэм.

Ипи замолчал.

Узел почти вышел.

Последняя тонкая нить всё ещё держалась под кожей.

— Кем? — повторил Раэм.

Ипи посмотрел на него.

В этом взгляде была не только злость.

Что-то вроде отчаяния.

— Тем, кому ты сам дал право учить своих детей именам.

Меху прошептал:

— Ремени был наставником имён.

Раэм медленно повернулся к нему.

— Что?

Писец сглотнул.

— Он учил царевичей первым формулам. Не истинным именам, конечно, но защитным обращениям. Играм с тенями. Детским молитвам. Его печати были в учебной комнате Иари.

Я вспомнила лодочку.

«Моя тень не моя.»

Иари не просто видел чужую тень.

Он мог понять, что тень неправильная, потому что кто-то учил его смотреть.

И тот же человек мог научить убийцу, как сделать так, чтобы ребёнок сам открылся имени.

— Где Ремени? — спросила я.

Кахем уже повернулся к стражнику.

— Взять наставника.

Стражник исчез.

Я сосредоточилась на узле.

— Сейчас будет больно.

Ипи рассмеялся почти безумно.

— Уже было.

— Это не для вас. Для меня.

Я подцепила последнюю нить, прижала кожу сухой тканью и медленно вытянула узел.

Он вышел целиком.

Крошечный.

Красно-синий.

С засохшей тёмной каймой.

И вдруг в камере стало тихо.

Сухая чаша перестала шипеть.

Ипи обмяк, как пустая тряпка.

Я положила узел на чистую ткань. Пальцы дрожали так сильно, что Хепу подхватил край, чтобы я не уронила.

Раэм не сразу подошёл.

Смотрел издали.

Как на ребёнка, которого не успел удержать.

— Это он? — спросил он.

Хепу провёл над узлом рукой, не касаясь.

— Первый узел. Завязан живому младенцу. Здесь есть след первого дыхания.

Меху тихо добавил:

— И свидетеля.

— Чьего? — спросила я.

Хепу посмотрел на Раэма.

— Отцовского.

Раэм закрыл глаза.

На миг я подумала, что он упадёт.

Но он устоял.

Кахем наклонился к Ипи.

— Ремени куда пошёл?

— Не знаю.

— Думай.

Ипи открыл глаза. Теперь он выглядел не торжествующим, а сломанным. Без узла под кожей он стал просто человеком с разрезанной рукой и пустой верой.

— К детям, — прошептал он.

У меня похолодела спина.

— К Сену?

— Нет. Его уже охраняют.

— Тогда к кому?

Ипи улыбнулся кровавыми губами.

— К тому, кто любил лодочки.

Раэм резко повернулся.