На этот раз стук был быстрым, нервным.

Я накрыла платок тканью.

— Кто?

— Вода для младшей жены, — сказал незнакомый голос.

Меру побежала к двери, но я поймала её за руку.

— Стой.

Она замерла.

— Я не просила воду.

— Может, Кахем приказал.

— Кахем не стучит как испуганная мышь.

Я подошла к двери.

— Оставь у порога.

Пауза.

Потом тихий шорох.

Шаги удалились.

Я подождала несколько мгновений и открыла дверь.

У порога стояла не чаша.

На полу лежала птица.

Маленькая, серая, с тёмным пятном на груди. Мёртвая. Крылья аккуратно сложены, будто её подготовили к погребению. Клюв был перевязан тонкой синей нитью.

Меру вскрикнула и отшатнулась.

У стражников у двери лица стали каменными. Один тут же шагнул в коридор, второй поднял копьё.

— Кто принёс? — спросила я.

— Никого не было, госпожа, — сказал стражник. — Мы только на миг…

Он замолчал.

На миг.

Во дворце «на миг» хватало, чтобы исчезла служанка, замазали подсказку на ложе и подбросили мёртвую птицу под дверь.

Я опустилась на корточки.

Птица была ещё мягкой. Значит, убили недавно. Нить на клюве завязали маленьким ровным узлом. Не грубая работа. Аккуратная. Почти ласковая.

Меру дрожала у стены.

— Что это значит?

Она не отвечала.

Я подняла на неё глаза.

— Меру.

— Молчи, — прошептала она. — Так говорят: молчи.

Я посмотрела на перевязанный клюв.

Синяя нить.

Не лента. Нить.

Но цвет тот же.

В груди поднялось злое, ясное чувство. Не страх — он уже был. Что-то другое. Тот холодный врачебный гнев, который приходил, когда взрослые мешали спасать ребёнка из-за своей глупости, гордости или трусости.

— Кахема сюда, — сказала я стражнику.

Он сорвался с места.

Меру метнулась к птице.

— Не трогайте! Это надо убрать. Если кто-то увидит…

— Пусть увидят.

— Госпожа, нельзя. Если решат, что это ваше…

— Моё что? Колдовство? Признание? Завтрак?

Она почти плакала.

— Вы смеётесь, а это смерть.

— Я не смеюсь.

Я подняла птицу за кончик синей нити и положила на чистую ткань. Руки были спокойными. Удивительно спокойными.

— Это доказательство.

— Это предупреждение.

— Одно другому не мешает.

Кахем пришёл быстро.

Увидел птицу, синюю нить, моё лицо, Меру у стены. Его взгляд стал тяжёлым.

— Кто входил?

— Никто, — ответил стражник, и в его голосе уже был страх. — Мы стояли у двери.

— Значит, плохо стояли.

Стражник побледнел.

— Не сейчас, — сказала я.

Кахем посмотрел на меня.

— Не тебе решать.

— Сейчас важнее понять, кто может подходить к моим дверям так, что стража его не видит.

— Или кого стража привыкла не видеть, — добавил Кахем.

Мы оба посмотрели на Меру.

Она съёжилась.

— Слуги, — прошептала я.

Кахем кивнул.

— Слуги. Жрецы. Люди с печатью. Старшие женщины Дома Лотоса.

— Тенера.

— Возможно.

— Синяя нить.

— Вижу.

— Чаша с синей лентой в ночь смерти Иари.

Меру резко подняла голову.

Кахем медленно повернулся к ней.

— Она тебе рассказала?

Я встала между ними.

— Она рассказала мне. И останется живой.

— Это не обещание, которое ты можешь дать.

— Тогда дайте вы.

Кахем молчал.

Меру смотрела на него так, будто от его ответа зависело всё.

Наверное, так и было.

Наконец он сказал:

— Пока она под защитой стражи.

— Пока? — спросила я.

— Во дворце всё «пока».

Это было честно. И страшно.

Птицу забрали, чтобы «проверить», хотя я уже понимала: проверять здесь будут не перья и не кровь, а то, кто осмелится признать смысл.

До вечера Меру не отходила от меня ни на шаг.

Она молчала. Делала всё быстро, послушно, почти механически. Два раза пролила воду. Один раз перепутала ткань для моих рук с тканью для стола и так испугалась, будто за это её могли высечь.

— Меру, — сказала я ближе к ночи. — Ты не виновата.

Она посмотрела на меня пустыми глазами.

— Во дворце это не важно.

После заката меня позвали к Сену.

У него снова поднялся жар. Без сильного приступа, но он метался во сне, шептал что-то о воде и о лодке под полом. Я провела у него несколько часов. Хепу ворчал, Сат-Исет молилась тихо, Кахем стоял у двери и не спускал глаз с каждого, кто входил.

Когда я вернулась в покои, лампа почти догорела.

— Меру? — позвала я.

Ответа не было.